-- А расскажите-ка нам, Ульяна Федоровна, скажет девушка, как это вы видели, как казнили Пугачева, или как это в Москве люди мерли.
-- Охота тебе напрашиваться на такие страсти, скажет нянюшка; меня самою, как вспомню об этом времечке, мороз по коже подирает!
-- Пускай подирает, Ульяна Федоровна! а вы все-таки расскажите -- я так люблю, когда мне делается жутко.
И как начнет, бывало, Ульяна Федоровна рассказывать, то мне сделается так страшно, так страшно, что я прижмусь к ней как можно ближе и ноги подберу под себя, чтобы кто-нибудь из-под дивана не схватил меня за ногу.
-- Вот дети мои! говорит няня, я тогда еще была ребенок глупый, как моровую-то язву послал Господь на Москву. Жила я с покойной матушкой у богатого купца на Покровке, в большом, каменном дому, что выходил углом на самую площадь. Вот, как увидал купец, что люди начинают мереть как мухи, и накупил всякого рода провизии муки, дров, живности разной и много разного рода съестного, наложил все анбары битком, да и ворота на запор, да и прикрепил их цепями железными, и железными ставнями окна на улицу заколотил.
"Вот мы и начали жить затворниками; скука-то, скука то такая, что ужасть! Одно было утешение: встанем, бывало, на подоконники, да и давай смотреть в сердечки ставень, чтС делается на улице. А посмотришь, то такого страху наберешься, что по целым ночам не спишь -- так озноб и пробирает, словно лихорадка трясет.
"Видала не раз, как это каторжники, в дегтярных зипунах, выносят покойников из домов, а иные грешные тела просто бросят из окошка, с третьего этажа, на улицу, да уж после и подберут их или потащат баграми до телег, набросают их туда кое-как, одного на другого, да и повезут хоронить; а телеги-то скрипучие такие, да тяжелые! как заскрипят, да застукают по мостовой -- так и бежишь спрятаться в погреб, уткнешься в угол носом, зажмешь уши, да и простоишь так, пока хозяин не придет сказать, что телеги проехали.
"Раз.... вот уж страху-то мы набрались - и Господи Боже мой! какого страху! - Раз, дело было к вечеру, - вдруг слышим -- стучат в ворота, а ворота так и трещат, и цепи звучат, такой гвалт поднялся на улице! -- Мы к окнам, а уж купец, хозяин, давно стоит на окне и смотрит в скважину, и лица на нем нет, сам на себя не похож.... да как закричит: "Эй, вы! не смей никто смотреть в окно! не то пришибу! Молитесь лучше Богу!"
"Батюшки светы! подумали мы, должно быть хозяин то занемог моровой язвой; и лицо-то такое бледное, и глаза налились кровью, и весь-то дрожит как осиновый лист.... Мы и вон из горницы, бежать благим матом за хозяйкой, -- а хозяйка, такая добрая была и богомольная, все Богу молилась -- прибежала она в горницу, мы за ней -- смотрим, хозяин все глядит в щелку.
"А на улице-то, на улице такой содом идет и не прибавляется."