Добрый мой друг, сосед наш, ходил всегда в сером милиционном полукафтанье, с оловянным крестом на груди; глаза у него были большие, серые, на выкате, а усы такие длинные, что я таких длинных после и не видывал; все это придавало ему, с первого взгляду, сердитый вид, не мешавший ему быть предобрейшим человеком.
В воскресенье и большие праздники и дни ангела кого нибудь из семьи, наша однообразная жизнь оживлялась немного.
С раннего утра во флигеле начиналась беготня и какое-то бестолковое движение: ставили самовары, грели утюги; девушки по две вдруг бросались в двери, причем роняли из рук чашки, и проч.
Только-что ударят в колокол нашей ружной церкви, выстроенной подле самого флигеля, бабушке подадут лисью шубу, крытую темно-лиловым атласом, и такого же цвету капор, и, поддерживаемая с одной стороны Ильею Васильичем, в новом сером кафтане, а с другой одной из сенных девушек, бабушка торжественно отправлялась к обедне.
Случалось, что бабушке, которая часто прихварывала, это путешествие становилось не под-силы, тогда она, во время обедни, садилась в столовой у окна, которое выходило прямо на церковь, надевала очки и читала книжку в зеленом переплете с застежками, и когда благовестили к чтению св. Евангелия или к Святая-святых - она вставала с кресел и молилась, стСя.
После обедни вся семья, а иногда и гости, приходили во флигель, и беседа в нашей гостиной, хотя скромная и приличная по обыкновению, оживлялась более, потому-что ни бабушка, ни тетки, ни няня по праздникам не работали, считая это за грех; к-тому же, тотчас после обедни, мужчинам подавали водку и закуску, а дамам чай и кофе.
В эти дни все оставались обедать у нас, и чтР за чудные кушанья подавались тогда за столом: то двухэтажный дом с башней, окнами, дверями и трубой из леденцу - а в доме мороженое; то блюдо все в огне, и все кушали с огнем, и мне очень бы хотелось поесть кушанья с огнем - но бабушка клала для меня порцию на тарелку, тушила огонь водой и в таком виде давала мне его покушать.
За обедом дядя Маркиз до того отличался, что в маленькой нашей столовой то и дело раздавался хохот. Сама бабушка смеялась, приговаривая: "Ах, ты, Маркиз, Маркиз! ведь тебе уже под сорок! скоро ли ты остепенишься и будешь порядочным человеком!" И после обеда, когда Маркиз, вместе с другими, подходил к ручке, бабушка драла его тихонько за ухо, приговаривая: "Вот тебе, повеса, вот тебе!" А дядя за это бросался ее обнимать, -- вольность, которой никто кроме его не позволял себе с бабушкой.
Нам было всем очень весело в праздники; но это еще ничего не значило в сравнении с удовольствием, которым мы наслаждались в день Вознесения Господня, -- во имя которого была построена наша церковь Тут, кстати, расскажу, по какому случаю выстроена была наша небольшая, красивая церковь,.
У прадедушки моего были две дочери-двойнички и такие хорошенькие, что их все называли безприданницами; несмотря на это, отец и мать готовили им приданое с самого дня их рождения, как то делывалось в-старину. Подарки, которые крестные отцы и крестные матери (тогда их было по нескольку у новорожденного), клали ребенку "на зубок", сохранялись в особых сундуках; для новорожденных ткали полотна, плели кружева, покупали у разносчиков меха, богатые материи целыми кусками и проч. -- и все это пряталось в огромные красные сундуки, обитые медью, и сохранялось в приданое дочерям.