I

Я всегда был без ума от арлекинад, кукольных комедий и вообще всех балаганных зрелищ. Откровенно признаюсь: я их предпочитаю трагедиям и драмам, разыгранным актерами второй руки. Неестественная дикция растрепанных тиранов, с рожами, намазанными пудрой, и гримированных посредством сженой пробки, жалобные вопли и всхлипывания драматических актрис старой школы, приводят меня в неловкое состояние: плакать не хочется -- а смеяться нельзя. Одним словом, я нахожусь в положении того бедного человека, которому, за обедом у знатного барина, попалось в рот что-то не совсем вкусное; хозяин увидал, что он поморщился, и сказал: я надеюсь, что это блюдо по вашему вкусу?...- Удивительно... только позвольте выплюнуть?"

А о так называемом серьезном балете и говорит нечего: по моему мнению, это такая бессмыслица, что изумляешься, как мы, не расхохотавшись, можем смотреть на г.г. танцовщиков в юбочках с турнюрами, в коротких рукавчиках, с открытой шеей, бессовестно разрумяненных, неистово завитых, порхающих с грустною улыбою по сцене и вертящихся юлой. Мне всегда бывает за них совестно, и в голову невольно приходит мысль, что эти господа должны быть немного с придурью. Ведь Французы говорят: "Вete, comme un danseur."

То ли дело арлекинада! нахохочешься до слез, от всей души, и после на сердце становится так легко, так весело, что вы готовы остановить встречного и поперечного, и рассказать ему содержание пьесы, чтоб еще похохотать.

Когда я был мальчиком, меня, на маслянице и на Святой неделе, возили в Москве в балаганы, где я и получил к арлекинаде непреодолимую страсть, страсть, которую сохранил и до сих пор. Студентом, с товарищами, также обожателями арлекинад, я, бывало, непременно абонируюсь на всю Святую неделю в балаган Приса и К, где давали комико-мимические представления, с великолепнейшим спектаклем. Тогда у Приса была труппа итальянских мимов, и в ней мадемаджелла Морелли, девочка лет четырнадцати, еще не совершенно сложившаяся, но с антично-правильными чертами лица, огромною черною косою и аристократическими ножками. - М. Морелли была прелестна, за то, после первого представления, мы единодушно и прозвали её Миньоной. (Мы только что прочли Вильгельма Мейстера, и были от него без ума). Бог знает, чего нам тогда не приходило в голову! мы даже положили окончательно, что эту девочку украли цыгане, и что она, когда-нибудь, отыщет своих родителей, влюбившись прежде в кого-нибудь из нас. Тут же оказалось, что все мы перевели Мignon's Liet стихами, а один из нас даже презренной прозой, за что и был освистан без милосердия.

Представления в балагане Приса обыкновенно начинались пляскою Миньоны на едва натянутой проволоке. Боже мой! С каким болезненным участием и замиранием сердца следили мы за каждым ее движением! Вот, вот упадет! Непременно упадет и ушибется дС смерти!... По направлению проволоки, ходил какой-то господин в турецком платье, с рожой и руками, намазанными ваксой, ни дать ни взять - вывеска с табачной лавочки. Это был арап компании. Он едва двигался и не спускал глаз с Миньоны. К концу пляски, она бросала жердь, и, сложив руки на груди и покачивая головкой, стояла на одной ноге.. Ух! как страшно!.. Но вот она бросается в объятия арапа, порхает на пол, и, сделав ручкой почтеннейшей публике -- исчезает со сцены, как бабочка. После пляски Миньоны, немедленно давали арлекинаду с превращениями, переодеваньями и плюхами, и хорошо делали: зрителям, после сильного ощущения, нужно было оправиться, и мы выходили из балагана Приса хохоча до слез, и заходили в беседку Яра, чтобы еще посмеяться на свободе.

Действующие лица арлекинад, сколько и где ни приходилось мне их видеть, всегда одни и те же:

Патито, дядя и опекун