Молодой человек подошел к аббату, поклонился очень низко, и сказал улыбаясь: "почтеннейшая крыса! вот русский синьор, который желает с вами познакомиться."
-- Постой! постой, брикончелло (плутишка), сказал старик, не подымая глаз с фолианта, я уже схватил Витрувия за-ворот, дай мне его окончательно притянуть к себе.
Тут он обмакнул перо в табакерку, и хотел было писать, но увидав свою рассеянность, улыбнулся, обтер перо фалдой своего рубища, и принялся опять чинно выводить мелкие буквы на измятом клочке бумаги.
В зале было душно. На высоком лбу старика выступали капли пота, которые он украдкой утирал фуляром, таким старым, что сквозь дыры виднелись его сухие пальцы.
Мне стало как-то неловко с моею тетрадкой.
Старик кончил писать, обтер перо, пересмотрел бумажки, спрятал все в старый портфель -- и положил его в столовой ящик.
Тут только он обратился ко мне:
-- А! это вы русский синьор? здравствуйте, здравствуйте! Хорошо сделали, что приехали к нам в Италию! Славная земля! Всякий порядочный человек обязан поклониться Италии, сказал папа Клемент ХIV, или, лучше сказать, наш Ганганелли; да и Витрувий также.... Но, извините меня, я еще в древнем мире, и не выйду из него прежде, чем не выйду из этого омута; -- тут он, улыбаясь, показал на шкапы с книгами.
Я держал тетрадку в руках, и решительно не знал, чтС с нею делать, чувствовал, что был глуп, а потому и спрятал ее в карман, до удобного случая.
Мы вместе вышли из библиотеки.