КОЛОНЖЪ. Въ такомъ случаѣ, я вовсе не благовоспитанъ... и мнѣ трудно пересоздать свою натуру.
БАРОНЪ. Но привычка вторая натура, а ты долженъ уже привыкнуть къ побѣдамъ госпожи Колонжъ... Знаешь ли, что съ начала зимы это уже девятая?
КОЛОНЖЪ. Третьяго дня мы насчитали только семь; если прибавить негодяя Ренье, то всего будетъ восемь.
БАРОНЪ. А другъ вашъ Ла-Бертони? Будьте увѣрены, я не ошибусь въ счетѣ.
КОЛОНЖЪ (съ досадой). Какъ! и Ла-Бертони!
БАРОНЪ. Да, мой милый, и Ла-Бертони! этотъ толстякъ, котораго вы считаете однимъ изъ преданнѣйшихъ друзей вашихъ. Онъ кричитъ о тебѣ вездѣ, что ты первый живописецъ нашего вѣка, что Орасъ Верне въ сравненіи съ тобою -- жалкій маляръ; мудрено ли послѣ этого, если онъ захотѣлъ вознаградить себя за похвалы тебѣ ухаживаніемъ за твоею женою. Въ угожденіе ей, Ла-Бертони пустился въ танцы, на что онъ до-сихъ-поръ не отваживался., и чтобы не могли понимать ихъ разговора, говоритъ съ нею по англійски...
КОЛОНЖЪ (съ грустной усмѣшкой). И Ла-Бертони!..
БАРОНЪ. И ты противъ меня, Брутъ!.. А изъ девяти вздыхателей я почитаю самымъ опаснымъ Ла-Бертони... Онъ очень уменъ!..
КОЛОНЖЪ. Они не дадутъ мнѣ кончить картину... Я найду средство проучить кого-нибудь изъ этихъ господъ, чтобы показать прочимъ, какъ они должны вести себя.
БАРОНЪ. Что ты, что ты, мой милый! Тебѣ придется повторять не разъ подобные уроки.