БАРОНЪ. Какъ водится, сперва ахнули, потомъ ничѣмъ нельзя было остановить ихъ смѣха. Послѣ такого урока въ волтижированіи, мужчина, будь у него умъ, положимъ, хоть Вольтера, становится поневолѣ смѣшнымъ; а ты знаешь, прощаетъ ли когда-нибудь умная женщина смѣшному. Толстый Ла-Бертони, барахтающійся въ грязи, такая добыча, которую самая отъявленная кокетка выбросила бы изъ сѣтей своихъ. А тѣмъ болѣе женщина добродѣтельная. Его уже нечего намъ бояться. Vixit!
КОЛОНЖЪ. А у другаго Ахилеса, Фелисіена Ренье, есть-ли пятка, незакаленная въ Стиксѣ?
БАРОНЪ. Ренье, весь пятка, съ головы до ногъ. Незнаніе свѣта, чванство, тщеславіе, идилическая сентиментальность... Готовя ударъ, я долго не рѣшался на выборъ, и чтобы не тратить труда по пустякамъ, набросилъ поэту первую петлю, которая мнѣ попалась подъ руки. О, съ нимъ я поступилъ милостиво, какъ всегда поступаютъ съ ничтожествомъ.
КОЛОНЖЪ. Какую петлю?
БАРОНЪ. Г-жу Габріель, и она его задушитъ, повѣрь мнѣ.
КОЛОНЖЪ (изумленный). Г-жу Габріель?
БАРОНЪ. Г-жу Габріель, и ручаюсь тебѣ, эта петля мастерски исполнитъ свое дѣло. Ты знаешь виконтесу... она сантиментальна, съ легко воспламеняющимся сердцемъ.
КОЛОНЖЪ. Что-же изъ этого?
БАРОНЪ. А то, что въ отношеніи съ ней я поступилъ истинно дружески; я толкаю къ ней въ объятія поэта!..
КОЛОНЖЪ. Объяснись, пожалуйста.