БАРОНЪ (въ сторону къ авансценѣ). Что скажетъ теперь Аврелія? Она подумаетъ, пожалуй, что я хотѣлъ позабавиться на ея счетъ, и по-крайней-мѣрѣ цѣлая недѣля для меня потеряна. (беретъ стулъ и садится противъ картины). Дай мнѣ разсмотрѣть получше эту картину; я на нее взглянулъ вчера м е лькомъ, и не смѣлъ долго оставаться въ твоей мастерской, чтобы твоя жена этого не замѣтила. (взявъ Колонжа за руку). Другъ мой! До-сихъ-поръ ты былъ хорошимъ живописцемъ -- теперь ты великій художникъ! Прекрасно, неподражаемо! Признаюсь, я ждалъ увидѣть замѣчательную картину, а не такое высокое произведеніе.
КОЛОНЖЪ. Такъ тебѣ моя картина кажется не совсѣмъ дурною!... Мнѣ это тѣмъ пріятнѣе слышать, что ты первый судья ея.
БАРОНЪ. Въ одномъ этомъ произведеніи соединилъ, ты силу Делакруа, поэтическое одушевленіе Шефера, отчетливость въ отдѣлкѣ Делароша, и краски Декана! Сколько жизни! какая выпуклость! Это настоящее сраженіе, а не народъ въ Олимпійскомъ-циркѣ, которымъ любуемся мы на картинахъ вашихъ собратій. Не масломъ пахнетъ отъ этой картины, а кровью. Вотъ стонетъ раненый, вотъ ржетъ лошадь: я слышу ихъ. Какъ неподражаемо спокоенъ Марій! Онъ такъ и смотритъ полководцемъ, который, распоряжая битвою, не хочетъ самъ марать кровью рукъ своихъ. А эти бѣлокурыя женщины, которыя давятъ себя собственными волосами своими, чтобъ избѣжать плѣна -- какъ прекрасны онѣ въ самыхъ мученіяхъ! (съ видомъ знатока заходитъ то справа, то слѣва картины). Бьюсь объ закладъ -- я знаю этого кимвра! который лежитъ подъ колѣномъ римскаго воина, наносящаго ему послѣдній ударъ. Да, я не ошибся, это нашъ общій другъ Ла-Бертони! Ха, ха, ха!
КОЛОНЖЪ. Прости капризу художника, или лучше негодованію мужа. Эти "пожиратели сердецъ", ухаживающіе за моей женой, проникаютъ даже ко мнѣ въ мастерскую; ихъ глупыя рожи срываются у меня съ кисти, и часто переходятъ на полотно совершенно безъ моей воли.
БАРОНЪ. Это идея Данта и Микель-Анджело.
КОЛОНЖЪ. Къ несчастью, у меня нѣтъ ада, гдѣ-бъ я могъ отвести квартиру врагамъ моимъ. Мнѣ нельзя было сдѣлать изъ нихъ осужденныхъ, и потому я изобразилъ ихъ побѣжденными. Поискавъ хорошенько, ты найдешь здѣсь почти всѣхъ знакомыхъ. Тотъ, который бѣжитъ безъ оглядки... Роненкуръ; этотъ, уныло опустившій голову.-- Маріенбергъ; вотъ стоитъ на колѣняхъ и молитъ о пощадѣ донъ-Антоніо де Пуэнтесъ-Кобра. Впрочемъ я помню, что ты помогъ мнѣ узнать ихъ продѣлки.
БАРОНЪ. Не стоитъ благодарности... это я сдѣлалъ столько же для дружбы, какъ и для своей собственной потѣха. А вотъ на первомъ планѣ полумертвый Фелисьенъ Ренье... что за уморительная гримаса, точно лимонъ ѣсть... сходство поразительное!
КОЛОНЖЪ. Желаніе отмстить этимъ господамъ заставило меня рѣшиться на попытку, успѣхъ которой въ наше время сомнителенъ: я хотѣлъ соединить трагическое со смѣшнымъ.
БАРОНЪ. Превосходно. Ты примѣнилъ къ живописи систему Виктора Гюго. Такое нововведеніе будетъ имѣть успѣхъ пирамидальный. Но мнѣ кажется, я въ-правѣ упрекнуть тебя въ одномъ: зачѣмъ ты только думалъ о врагахъ своихъ, а позабылъ истинныхъ друзей. Изъ однихъ ты сдѣлалъ побѣжденныхъ, изъ другихъ могъ бы сдѣлать побѣдителей. Для меня, признаюсь, было бы лестно перейти въ потомство въ числѣ воиновъ Марія.
КОЛОНЖЪ (съ двусмысленною улыбкою). Въ-самомъ-дѣлѣ, у тебя римскій профиль. Мнѣ не нравится въ картинѣ голова однаго центуріона, и если хочешь я замѣню ее твоею.