-- Подагра напоминаетъ мнѣ, милая Любовь Константиновна, что я взялся не за свое дѣло, прошу васъ взять въ замѣнъ старика-подагрика -- лихаго танцора, и съ этими словами графъ вложилъ руку Любеньки въ руку статнаго своего адъютанта.
Но тутъ случилось обстоятельство, долго потомъ бывшее предметомъ пересудъ и насмѣшекъ. Ипполитъ Алексѣевичъ, не спускавшій глазъ съ жены и увидѣвшій перемѣну въ танцорѣ, быстро подошелъ къ ней, взялъ ее за руку и сказалъ хозяину:
-- Ваше сіятельство, я только вамъ, и однимъ вамъ могъ уступить удовольствіе протанцовать съ моею женою, но если вамъ это неугодно, то позвольте мнѣ самому воспользоваться этимъ.
Въ это время музыка грянула, и ревнивецъ увлекъ свою жену въ танцы, оставя графа и адъютанта въ немаломъ изумленіи.
Если графъ не танцовалъ болѣе четверти столѣтія, что же сказать объ Ипполитѣ Алексѣевичѣ: онъ не танцовалъ болѣе шестидесяти лѣтъ или правильнѣе сказать, онъ въ жизни своей не танцовалъ ни разу, даже въ шутку, развѣ исключить то время, когда онъ танцовалъ на рукахъ кормилицы, и вотъ, ради того, чтобъ не дать стороннему коснуться до руки жены, онъ пустился въ контрдансъ, путался въ Фигурахъ и сбивалъ другихъ. По окончаніи танца, онъ, даже не простившись съ хозяиномъ, что въ то время никогда не дѣлалось и могло почесться крайнею невѣжливостью, бросился къ выходу, таща за собою жену, и скрылся съ бала, не заботясь, что объ этомъ скажутъ. Любенька, возвращаясь домой, боялась вымолвить слово съ мужемъ, тоже упорно молчавшимъ, когда супруги остались на-единѣ, Ипполитъ Алексѣевичъ бросился цѣловать руки жены и сталъ просить прощенія за сдѣланную сцену въ бальной залѣ. Любенька молчала.
-- Ты знаешь, Люба, я ревнивъ, я страдалъ, невыносимо страдалъ. Пусть хоть это мучительное положеніе извинитъ меня передъ тобою.
-- Да въ чемъ же ты такъ провинился? спросила Любенька, я даже рада, что ты избавилъ меня отъ адъютанта, совершенно мнѣ незнакомаго, что я стала бы говорить съ нимъ? И Любенька не отвѣчая на ласки мужа ни словомъ, ни дѣломъ, медленно ушла отъ него въ свою комнату.
Съ этого памятнаго бала Любенька часто вспоминала съ невыразимо непріятнымъ ощущеніемъ, что ревность мужа сдѣлала ихъ посмѣшищемъ цѣлаго общества. Быть смѣшной!.. одна мысль объ этомъ обдавала ее то жаромъ, то холодомъ. Часто, по цѣлымъ часамъ Любенька уносилась мысленно на роковой балъ, и шагъ за шагомъ перебирала въ памяти своей время, тамъ проведенное, и роль, которую она разыграла передъ незнакомыми ей лицами, показалась ей какимъ-то чудовищнымъ гротескомъ.
Она стала себѣ задавать слѣдующіе вопросы: почему другіе мужчины ведутъ себя иначе въ отношеніи женъ своихъ? Развѣ можно ей предполагать, что только она одна изъ всѣхъ женщинъ любима, потому что любима какъ-то иначе, какъ всѣ прочія? Что за исключительность ея положенія? Что за недовѣріе именно къ ней, такъ горячо любящей, когда прочія женщины не внушаютъ его своимъ мужьямъ? Нѣтъ ли въ поведеніи мужа Любеньки чего-то оскорбительнаго для ея достоинства? Дала ли она къ тому поводъ, и не можетъ ли это такъ показаться для сторонняго наблюдателя?...
И многое подобное вспадало на умъ Любенькѣ, и ревность мужа стала тяготить ее. Мало по малу она взялась исправлять въ мужѣ такой недостатокъ, и съ этою цѣлью часто начала возбуждать его ревность, думая тѣмъ исцѣлить его. Она стала подходить къ окнамъ, не смотря на явное запрещеніе мужа; садилась около нихъ съ работою на цѣлые часы; вытребовала у мужа ключъ отъ рояля, стала чаще играть и пѣть, не обращая никакого вниманія на толпу, останавливающуюся у ея оконъ и на бѣшенство новаго Отелло. Чаще и чаще стала Любенька размышлять о судьбѣ своей, и эти размышленія довели ее до печальнаго заключенія, что доля ея, выходящая изъ обыкновеннаго круга и впадающая въ исключительность, не совсѣмъ-то счастливая доля, о которой она мечтала при выборѣ себѣ мужа. Любенька заключила, что ревность ея мужа имѣла главнымъ источникомъ неравность лѣтъ ея съ его годами, и поняла наконецъ, въ чемъ заключалась ошибочность ея выбора.