Она стала грустить и печалиться. Румянецъ сталъ мало по малу сбѣгать съ ея щекъ; исчезли рѣзвость и шаловливость ея нрава. Ипдолитъ Алексѣевичъ все видѣлъ и все понималъ, но не могъ перемѣнить образа жизни, разъ имъ принятаго... И онъ рѣшился снова окружить жену присмотромъ, еще болѣе строгимъ, и замками, еще болѣе крѣпкими. Рояль перенесенъ былъ въ комнаты окнами на дворъ; пріемныя комнаты, выходившія окнами на улицу, заперты на ключъ.
Не знаю, на долго ли и дауже покорилась ли бы молодая женщина хоть мгновенно такому распоряженію своего Бартоло, еслибъ она не была развлечена самымъ печальнымъ образомъ отъ ежедневной, однообразной жизни, мучительною и опасною болѣзнью двухъ своихъ малютокъ.
Дѣти ея заболѣли скарлатиною и весьма злокачественнаго свойства. Мать не отходила отъ кроватокъ ихъ ни днемъ, ни ночью, забывъ вве ея окружающее. Въ это же печальное время, мужъ ея получилъ письмо: его призывало дѣло, не терпящее ни малѣйшаго отлагательства; надлежало отправиться въ дальній путь. Что было дѣлать ревнивцу? Какъ оставить жену одну, да еще съ больными, едва оправляющимися отъ тяжкой болѣзни дѣтьми? Онъ страдалъ вдвойнѣ, какъ отецъ, и какъ мужъ; но надо признаться, болѣе страдалъ онъ отъ ревности. Отказаться отъ дѣла, которое могло продлиться довольно долго, влекло для него неисчислимыя потери, а онъ былъ почти столько же жаденъ, какъ и ревнивъ. Непривыкшій подчинять страсти свои силѣ разсудка, онъ рѣшился взять съ собою, жену и дѣтей. Ему казалось, что риску въ томъ не было, потому что болѣзнь была на исходѣ. Карета ша покойныхъ рессорахъ, съ плотными зеркальными окнами, казалась ему достаточнымъ ручательствомъ за безопасность малютокъ.
Совѣты и внушенія страстей почти всегда бываютъ гибельны. Въ дорогѣ настигла путешественниковъ страшная мятель и стужа. Надо было остановиться среди поля на цѣлую ночь, потому что вся дорога была занесена снѣгомъ, и эти не было видно.
Любенька, уже разстроенная болѣзнію дѣтей и нѣсколькими ночами, проведенными безъ сна, была въ какомъ-то нервическомъ раздраженіи, тѣмъ болѣе, что носила подъ сердцемъ третьяго малютку.
Дѣти, глядя на мать, тоже кричали и плакали. У мужа недоставало духу утѣшать жену, унимать дѣтей. Онъ внутренно упрекалъ себя за малодушіе, по которому не могъ рѣшиться оставить жену безъ себя, и такимъ образомъ подвергъ всю семью свою опасности. Сырость и холодъ, не смотря на плотно закупоренныя окна, проникала путешественниковъ насквозь. Дѣти, проплакавъ всю ночь, начали къ разсвѣту болѣзненно стонать и метаться. Полуживыхъ и въ страшныхъ конвульсіяхъ привезъ ихъ Ипполитъ Алексѣевичъ въ городъ, куда ѣхалъ, и на другой же день два голубенькіе гробика, въ сопровожденіи рыдающей матери и безмолвствующаго отъ отчаянія отца, вывезены были на новое, неизвѣстное имъ кладбище. Любенька съ потерею дѣтей утратила все очарованіе жизни. Молодая мать предалась скорби со всѣмъ ожесточеніемъ злополучія, выпавшаго ей на долю, и природа ея не выдержала. Черезъ нѣсколько недѣль по смерти дѣтей, пышные похороны возвѣстили жителямъ города о вдовствѣ Ипполита Алексѣевича. Скорбь и слезы его не воскресили любви его. Еще и теперь, спустя четверть столѣтія, виднѣется огромный мавзолей надъ могилою Любеньки. Любопытный прохожій можетъ прочесть на немъ потемнѣлую, но четкую золотую надпись, въ которой значится, что въ могилѣ лежатъ мать и два младенца, и что неутѣшный супругъ остался на землѣ скорбѣть о незабвенной супругѣ.
XXII.
Вернемся къ Перскому, котораго мы покинули уже четыре года. Константинъ Петровичъ, довольный тѣмъ, что такъ выгодно пристроилъ вторую дочь свою, пріѣхалъ съ Вѣрочкой и третьею дочерью, Любашей, на югъ.
Онъ сталъ ревностно отыскивать богача для третьей своей дочери, и эта мысль превратилась въ головѣ его въ какую-то мономанію. Онъ частенько говаривалъ объ этомъ при Любашѣ, какъ будто приготовляя ее къ тому.
Мысль о замужствѣ не прививалась къ головѣ пятнадцатилѣтней рѣзвушки; она не обращала вниманія на жениховъ.