Потапка такой же сѣденькій, какъ и баринъ его, но далеко не такой бодрый и живой, показался наконецъ изъ-за дверей и шелъ тихими шагами, не прибавляя скорости, не смотря на нетерпѣніе, съ какимъ кликалъ его баринъ.
-- Ну, что вы тамъ, батюшка, такъ раскричались? сказалъ старикъ Потапъ, прикладывая руку къ глазамъ, чтобъ лучше разсмотрѣть, что дѣлалось противъ свѣта. Старику, какъ видно, не въ новость была нетерпѣливость его барина.
-- Посмотри-ка, старина, да посмотри хорошенько на этого мальчугана: какъ думаешь, кто онъ таковъ?
-- Да не знаю, батюшка ты мой, не видывалъ отродясь.
-- Да смотри же, Потапка; ну, чтожъ, не видывалъ? Старикъ Потапъ сталъ вертѣть Костю то бокомъ, то лицомъ къ окну.
-- Лицомъ-то онъ маленько смахиваетъ...
-- На кого, на кого же, Потапушка?
-- Да фу ты пропасть! ужъ не твой ли это сынишко, батюшка ты мой, Аполинарій Львовичъ?
Старикъ захохоталъ отъ всей души и такъ громко, что стекла оконъ задребезжали. Аполинарій Львовичъ былъ вдовъ съ двадцатипятилѣтняго возраста. Покойная жена его, скончавшаяся въ первый же годъ замужства, не оставила ему наслѣдника.
-- Нѣтъ, Потапушка, мальчуганъ не мой сынъ, а сынъ сестры, Анны Львовны, крестникъ мой, Петя.