Мачиха злобно поморщилась. Вѣрочка сидѣла, какъ приговоренная къ смерти. Какъ не скучна была жизнь ея въ домѣ мужа, но мысль возвратиться снова подъ опеку Лизаветы Ивановны, сжала ея сердце предчувствіемъ прежнихъ, а можетъ и новыхъ горестей.
-- Уже поздно, прибавилъ Перскій, иди, другъ мой, Вѣра, распорядись своимъ новымъ помѣщеніемъ, а я усталъ. И Перскій съ какою-то лихорадочною торопливостью всталъ съ креселъ и вышелъ изъ комнаты, какъ будто боясь возраженій, и забылъ, пообыкновенію, поцѣловать толстую руку жены. Вѣра тоже вышла изъ комнаты, не промолвя ни слова, стараясь избѣжать всякихъ объясненій.
Возвратясь въ свой дѣвическій пріютъ, послѣ трехмѣсячнаго отсутствія, Вѣрочка въ изнеможеніи бросилась въ кресло и горько заплакала Къ чему привела ее рѣшимость выйти за Тремова? 0на перемѣнила любимое званіе отца на званіе нелюбимаго мужа; она перемѣнила свое дѣвическое положеніе на положеніе замужней женщины, не пріобрѣтя своего очага; всего болѣе огорчало бѣдную Вѣрочку, что самопожертвованіемъ своимъ она не принесла даже пользы сестрамъ своимъ, похитивъ ихъ будущность изъ-подъ гнета злой, неблагонамѣренной мачихи. "Бѣдная Любенька! бѣдная Любаша! и вамъ, какъ мнѣ, суждено не видать красныхъ, беззаботныхъ годовъ юности подъ теплымъ крыломъ матери!.." Такъ думала Вѣрочка, и слезы текли по блѣдному лицу ея.
Между тѣмъ Лизавета Ивановна осталась одна по уходѣ мужа и падчерицы, которыхъ она не вздумала остановить; лицо ея судорожно покривилось отъ злости... Ненавистная ей Вѣра опять у нея въ домѣ, но только уже съ понятіями о супружескихъ отношеніяхъ, которыхъ прежде не имѣла. Ее уже не легко провести и одурачить... Лизавета Ивановна судорожно схватила колокольчикъ и сильно позвонила, Дуняша предстала предъ сѣверною адалыкой.
-- Позвать сюда Вѣру Константиновну, она пошла къ себѣ на антресоли. И Перская сдѣлала значительное удареніе на словѣ, которое мы написали курсивомъ.
Дуняша скрылась; чрезъ нѣсколько минутъ дверь скрипнула, и Вѣра съ покраснѣвшими отъ слезъ глазами, трепетно вошла въ комнату. Сердце ея упало, предчувствуя бурю, какъ ртуть въ термометрѣ.
-- Ну, ужъ и разревѣлась, сказала мачиха запальчиво, замѣтивъ слѣды слезъ падчерицы. Что, не нравится? А мнѣ-то каково? Сколько было мнѣ хлопотъ и издержекъ, чтобъ пристроить тебя, а ты, матушка, не съумѣла поладить съ такимъ умнымъ и прекраснымъ человѣкомъ?
Вѣра по обыкновенію молчала.
-- Стыдись, сударыня, стыдись! Вѣдь это книга, а не человѣкъ, твой Яковъ Петровичъ; а ты ни понять, ни оцѣнить его не умѣла... да что тутъ толковать? Я уже не мало билась съ тобою, видно и у него ты отъ рукъ отбилась, такъ и прогналъ отъ себя...
Сердце Вѣрочки пуще сжалось. Оскорбленное самолюбіе и несправедливость обвиненія развязали ей языкъ.