Он продолжал обращаться к мужчинам, игнорируя девушку. Наконец она не выдержала и заговорила прерывистым голосом:
-- Вы не смеете говорить обо мне таким тоном. Я сама могу отвечать на ваши вопросы. Это правда -- я убежала. Так надо было. Матросы догнали меня и дрались с этими людьми. Ваши друзья великодушно помогли мне, видя, что я беззащитна. Они и сейчас защищают меня. Я не могу объяснить вам, как мне важно добраться до Нома с первым пароходом; это -- чужая тайна. Дело было так неотложно, что я в один час собралась и покинула своего дядю в Сиэтле, когда мы узнали, что кроме меня некому ехать. Больше этого я ничего не могу вам сказать. Моя горничная была со мною, но матросы поймали ее в тот момент, когда она спускалась по трапу. При ней был мой чемодан с платьями. Я отвязала канат и стала грести к берегу изо всех сил, но они спустили другую лодку и погнались за мной.
Капитан смотрел на нее пронизывающим взглядом, и суровое выражение его лица смягчалось, так как наружность ее подкупала своей красотой и женственностью. Он внимательно оглядел ее с головы до ног и на этот раз обратился непосредственно к ней:
-- Милая моя барышня, другие пароходы идут в Ном так же быстро, как наш, а может быть, даже и быстрее. Завтра мы можем сесть на льдину, а тогда уже первый будет тот, кому лучше нашего повезет.
-- Все это так, но пароход, с которого я сошла, не шел туда.
-- Это почему? Какой пароход? Отвечайте же!
-- "Охайо", -- ответила она.
Ответ ее произвел впечатление разорвавшейся бомбы. Капитан уставился на нее.
-- "Охайо". Господи. И вы смеете говорить это мне. -- Он резко обернулся и обрушил свою ярость на Гленистэра и Дэкстри.
-- Она говорит "Охайо". Слышите? Вы погубили меня. Я закую вас в кандалы. Всех троих. "Охайо".