-- Вот оно! Каково! -- сказал Фрэнк Россель, -- задели-таки за живое; теперь ловите его!
Между судьями и зрителями поднялся лёгкий ропот удивления. Судья Клейтон сидел с невозмутимым спокойствием. Слова сына запали в самую глубину его души. Они разрушили одну из самых сильных и лучших надежд в его жизни. Несмотря на то, он выслушал их с тем же спокойным вниманием, с каким имел обыкновение выслушивать всякого, кто обращался к нему, и потом приступил к своим занятиям. Случай, столь необыкновенный, произвёл в суде заметное волнение. Но Клейтон не принадлежал к разряду тех людей, которые позволяют товарищам свободно выражать мнение относительно своих поступков. Серьёзный характер его не допускал подобной свободы. Как и всегда, в тех случаях, где человек, руководимый совестью, делает что-нибудь необычайное, Клейтон подвергся строгому осуждению. Незначительные люди в собрании, выражая своё неудовольствие, ограничивались общими фразами, как-то: "Донкихотство! Нелепо! Смешно"!
Старшие адвокаты и друзья Клейтона покачивали головами и говорили: безрассудно... опрометчиво... необдуманно.
-- У него недостаёт балласта в голове, -- говорил один.
-- Верно, ум зашёл за разум! -- сказал другой.
-- Это радикал, с которым не стоит иметь дела! -- прибавил третий.
-- Да, -- сказал Россель, подошедший в эту минуту к кружку рассуждавших, -- Клэйтон действительно радикал; с ним не стоит иметь дела. Мы все умеем служить и Богу, и мамоне. Мы успели постичь эту счастливую среду. Клэйтон отстал от нас: он еврей в своих понятиях. Не так ли мистер Титмарш? -- прибавил он, обращаясь к этой высокопочтеннейшей особе.
-- Меня изумляет, что молодой наш друг забрался слишком высоко, -- отвечал мистер Титмарш, -- я готов сочувствовать ему до известной степени; но если истории нашей родины угодно было учредить невольничество, то я смиренно полагаю, что нам смертным, с нашими ограниченными умами, не следует рассуждать об этом.
-- А если б истории нашей родины угодно было учредить пиратство, вы бы, полагаю, сказали тоже самое? -- возразил Фрэнк Россель.
-- Разумеется, молодой мой друг, -- согласился мистер Титмарш, -- всё, что исторически возникло, становится делом истины и справедливости.