-- Я думаю, мне не встать, -- сказала она. -- О, как мне жаль вас! Не сокрушайтесь обо мне. Отец мой любит меня и не хочет, чтобы я оставалась в этом мире. Он зовет меня к себе. Не горюйте! Ведь я гостила у вас, и теперь иду долой. Я увижусь с вами очень скоро. Довольны ли вы мною,-- вы, Эдвард?
И снова она впала в беспамятство, и снова запела странным, пленительным голосом, столь тихим, столь слабым:
"Туда, туда в тот край родной,
Где нет ни скорби, ни страданий!"
Но что же Клейтон, -- что делал он? Что мог он сделать? Что сделал бы каждый из нас, держа на руках любимое существо, душа которого отлетала, -- душа, за которую мы бы охотно отдали свою душу? Можем ли мы сделать что-нибудь, когда душа эта отходит от нас с быстротой невообразимой, когда мы, в неведении и ослеплении, тщетно стараемся отвратить неизбежную участь,-- когда каждую минуту думаем, что для сохранения жизни нужно было бы дать какое-нибудь другое средство, а мы его не дали,-- или что-то, которое давали, только ускоряло течение страшной разрушительной болезни! Кто в состоянии вообразить те мучительные минуты, когда, в ожидании доктора, мы смотрим на часы, и каждый удар маятника кажется нам приближающимся шагом смерти! Что может быть невыносимее отчаяния, которое мы испытываем в эти ужасные часы?
Клейтон, Гарри и Мили ни минуты не теряли бесполезно у постели больной они оттирали и согревали её охладевающие члены, и беспрестанно давали ей возбуждающие лекарства, которые, впрочем, не производили уже никакого действия за замиравшую, истощенную организацию.
-- Благодарение Богу, что она, по крайней мере, не страдает, -- сказал Клейтон, -- стоя на коленях подле больной.
Прекрасная улыбка пробежала по лицу Нины, когда она открыла глаза и посмотрела на каждого из предстоявших,
-- Нет, мои бедные друзья, -- сказала она, -- я не страдаю, Я отхожу в страну, где нет ни скорби, ни страданий. Мне так жаль вас, Эдвард! Помнете ли, что вы говорили мне однажды? Это сбывается теперь... Вы должны мужественно перенести потерю. Бог призывает вас на великое дело не бросайте его... еще несколько минут, и все кончится. Эдвард, поберегите моих бедных невольников, -- скажите Тому, чтобы он был кроток с ними. Мой бедный, верный, добрый Гарри! О! я так быстро умираю!
Голос Нины до такой степени ослабел, что последние слова едва были слышны. Жизнь теперь, по-видимому, сосредоточилась в одной голове. Нина, казалось, засыпала уже последним, вечным сном, когда на балконе послышались шаги приехавшего доктора. Все бросились к дверям, и доктор Батлер вошел бледный, изнуренный и усталый от постоянной деятельности и недостатка покоя. Он не сказал, что всякая надежда потеряна, но его первый взгляд на больную, исполненный глубокого уныния, говорил это слишком ясно. Нина сделала головой легкое движение, еще раз открыла глаза и сказала: