-- Прощайте! Я встану и пойду к моему Отцу!
Слабое дыхание с каждой минутой становилось слабее и слабее. Надежда была потеряна! Ночь приближалась безмолвно и торжественно! Небольшой дождь, падая на кровлю балкона и на листву кустарников, производил унылое, однообразное журчанье. В гостиной было тихо, как в могиле.
Глава XXXVI.
Узел развязан.
Клейтон провёл в Канеме несколько дней после похорон. Он был очень озабочен последним завещанием Нины -- беречь её невольников; сцена отчаяния между ними, которой он был свидетелем, когда им объявили о смерти Нины, ещё более усиливала в Клейтоне желание быть для них полезным. Он употребил несколько времени, чтоб рассмотреть и привести в порядок все бумаги Нины. Запечатав письма её различных подруг, чтобы возвратить их по принадлежности, он приказал Гарри надписать на каждом конверте день и час её кончины. Он испытывал в душе тягостное ощущение при мысли о невозможности сделать что-нибудь для слуг, переходивших к Тому Гордону,-- для невольников, которым предстояло испытывать на себе всю неограниченность самовластия этого человека. Страшные слова его отца, касательно власти господина, никогда ещё не казались Клейтону столь ужасными, как теперь,-- когда он видел, что эта, ничем неограниченная, власть переходила в руки человека, для которого единственным законом были его собственные страсти. Он припомнил слова Нины о глубокой ненависти, которую Том питал к Гарри, и с ужасом подумал о он, что средство, употреблённое Ниной, в порыве её великодушия, для спасения Лизетты от наглости Тома, обращало теперь её в предмет, на который скорее и сильнее всего падёт это самовластие. Под влиянием подобных размышлений, Клейтон не мог надивиться спокойствию и твёрдости, с которыми Гарри продолжал отправлять свои обязанности, в отношении к плантации, навещал больных и употреблял все усилия, чтобы удалить от здоровых панический страх, который мог бы повлечь за собой вторичное развитие холеры. Припоминая также, что Нина говорила об освобождении Гарри, в случае её смерти, Клейтон решился объясниться с ним по этому предмету. Однажды, когда они вместе разбирали бумаги в библиотеке, Клейтон сказал:
-- Гарри, нет ли какого-нибудь договора или условия с опекунами этого имения, но которому ты должен получить свободу, но смерти твоей госпожи?
-- Да, -- отвечал Гарри, -- такой документ существует. Я обязан внести за свою свободу известную сумму; часть этой суммы я уже внёс; остаётся доплатить теперь не больше пятисот долларов.
-- Если только за этим остановка, -- я готов одолжить тебе только денег, -- сказал Клейтон, -- покажи мне эту бумагу.
Гарри достал требуемый документ, и Клейтон просмотрел его. Это был настоящий контракт, написанный по надлежащей форме, при составлении которого не было упущено из виду ни одного обстоятельства, чтобы придать ему законность. Клейтон, однако же, был достаточно знаком с законами страны своей и знал, что относительно Гарри, контракт этот был ни больше, ни меньше как грязный лист бумаги. Он не сказал об этом ни слова, но продолжал читать документ; взвешивал в нём каждое слово, и страшился минуты, когда нужно будет высказать своё мнение; он знал, что высказав его, разрушат все надежды Гарри, надежды всей его жизни. Во время его размышлений, слуга доложил о приезде мистера Джекила, и вслед за тем в библиотеку вошёл этот джентльмен, с расторопностью, которая характеризовала все его движения и действия.
-- С добрым утром, мистер Клейтон, -- сказал он и потом, с видом покровительства кивнув Гарри головой, занял стул и приступил к делу своему без дальнейшим объяснений. -- Я получил приказание от мистера Гордона отправиться сюда и немедленно принять во владение как движимое, так и недвижимое имущество его покойной сестры.