-- Слава Богу, здесь хоть виски нет, -- говорил он, -- нет пьяных созданий, которые бы разбудили его... Мисс Фанни, -- бедненькое дитя моё, -- и у вас слипаются глазки. Возьмите-ко эту старую шаль; -- я захватил её на всякий случай... Наденьте её; а я между тем принесу вам молоденьких сосновых веток. На них отлично спать, чрезвычайно здорово. Вы посмотрите, какую я устрою постельку.
-- Я устала, Тифф, но спать не хочу, -- сказала Фанни, -- да скажи, пожалуйста, что намерен ты делать?
-- Что я намерен делать? -- сказал Тифф, сопровождая эти слова своим обычным радостным смехом, -- ха! ха! ха! А вот я сяду, да подумаю. Подумаю о птицах, которые летают в воздухе, о лилиях, которые украшают поля, и вообще о всем, что нам читала мисс Нина.
В течение многих недель спальнею мисс Фанни служил душный, пыльный чердак, с раскалённой крышей над самой головой и вакхическими оргиями внизу; теперь же она лежала, утонув в мягких ароматических побегах молодых сосен, и глядела на густую массу, нависших над ней, прорезываемых лучами месяца, виноградных лоз, и от времени до времени прислушивалась или к звуку падающих капель росы, или к шороху листьев. Иногда лёгкий ветерок, пробегая по вершинам сосен, производил между ними гул. подобный прибою отдалённых волн. Лучи месяца, прорываясь сквозь лиственный покров, бросало пятна бледного света, которые игриво перебегали с места на место, повинуясь прихотливому движению листьев, покрывали серебристым блеском роскошные листья американского папоротника и кусты белых болотных цветов и скользили по ветвям и стволам деревьев: между тем в более тёмных местах сверкали святящиеся букашки. Мисс Фанни долго лежала, приподняв голову и любуясь окружающей сценой; наконец, совершенно утомлённая, склонилась на ароматную подушку и вскоре утонула в море очаровательных сновидений. Вокруг всё было так тихо, так спокойно, дышало такою непорочностью, что нельзя удивляться, если Фанни и верила, что только ангелов и можно встретить в пустыне. Люди, сделавшие привычку постоянно находиться в самых близких сношениях с природой, никогда не согласятся разлучиться с ней. Дикие и пустынные места исполнены для них такой же прелести, как сады, в которых на каждом шагу встречаются цветущие розы. Когда Фанни и Тедди уснули, старый Тифф стал на колена и обратился к небу с тёплой молитвой... Библия разделяет людей на два класса: на людей, которые надеются на себя, и людей, которые надеются на Бога. Один класс освещает себе путь своим собственным светом, полагается на свои собственные силы, борется с неудачами и верит в одного себя. Другой, -- не пренебрегая умом и силой, которыми одарял его Бог, -- не перестаёт полагаться на Его премудрость и силу, и искать в них опоры своим немощам. Одни совершают путь в жизни, как сироты, другие имеют Отца. Молитва Тиффа отличалась надеждою на провидение и уверенностью в Божьем милосердии. Он высказал в этой молитве все скорби души своей, все свои надежды и, вполне уверенный, что мольбы его будут услышаны, лёг между детьми, и заснул едва ли не спокойнее их. Как непорочны, прекрасны и привлекательны все творения Бога! Величие Божие, которое проявляется в природе в каждой былинке и которое грехи и беззакония наши удаляли от себя за пределы всякого жилья, сохранилось ещё в торжественно-безмолвной глубине первобытных лесов. Очаровательно прорываются лучи месяца сквозь листву, покрытую росой; едва заметен ветерок, волнующий вершины и ветви деревьев, порхающий над травой, испещрённой мелкими цветами, и освежающий спящих сирот. О, у кого в груди бьётся сердце горячее; но утомлённое, избитое и потерявшее силу от беспрестанных треволнений и от борьбы с людскими заблуждениями,-- пусть тот бежит от людей в пустынные места, и там он обретёт Того, который сказал: " Придите ко мне все страждущие и обременённые, и я успокою вас. Я буду для вас, как роса для Израиля. Надеющийся на Меня процветёт, как лилия, и пустит корни свои, как кедры ливанские".
Тифф и дети спали в лесу спокойно и долго. Часу в четвёртом проснулась ориола, сидевшая в лозах виноградника, над головами детей, и начала чирикать, давая знать о своём пробуждении ближайшим соседям; она как будто спрашивала, который час? Находясь в это время в лесу, вы заметите в непроницаемой чаще, образовавшейся из сосны, берёзы, лиственницы, кедра, переход от глубокого безмолвия к лёгкому шуму и движению. Птицы начинают пробуждаться, чирикать, расправлять свои крылья. Открываются тысячи маленьких глаз и недоверчиво посматривают на те гибкие ветви ползучих растений, которые качались при малейшем дуновение ветра и, как в колыбели, убаюкивали пернатых обитателей леса. Едва слышное щебетанье и чириканье постепенно сливается в хор, стройный и гармонический, радостной и ликующий, как первый привет первому утру по сотворении мира. Утренняя звезда ещё не померкла; пурпуровая завеса покрывает восточную часть небосклона, и свет луны, так ярко сиявший в течение ночи, бледнеет и наконец совершенно потухает... Не всякому случалось слышать этот утренний привет пробуждающейся природе. Люди, которые просыпают восход солнца, лишены этого наслаждения, вместе с тысячами других удовольствий, составляющих исключительную принадлежность раннего утра, -- удовольствий, которые, подобно росе, испаряются вместе с восхождением солнца. Хотя Тифф и дети спали в продолжение всей ночи, мы, однако же, не имеем права сомкнуть наших глаз и упустить из виду факт, имеющий близкую связь с нашим рассказом. Часу в четвёртом, когда пробуждение птиц возвещало о наступлении утра, по вязким топям Ужасного Болота пробиралась тёмная человеческая фигура, выходившая из притона своего чаще ночью, чем днём. Это быль Дрэд. Он отправлялся в мелочную лавку какого-нибудь скоттера, намереваясь променять там настрелянную дичь на порох и дробь. На обратном пути он неожиданно набрёл на спящую группу. С видом крайнего изумления он остановился перед ней, нагнулся, внимательно вгляделся в лица, и, по-видимому, узнал их. Дрэд давно знал Тиффа и нередко обращался к нему за съестными припасами для беглых негров, или делал ему поручения, которых сам не имел возможности исполнить. Подобно всем неграм, Тифф держал сношения свои с Дрэдом в такой глубокой тайне, что дети Криппса, для которых у него ничего не было заветного, не слышали не только слова, но даже намёка о существовании такого лица. Дрэд, с своим зрением, изощрённым постоянной осторожностью, никогда не упускавшим из виду малейших перемен в местах, смежных с его неприступным убежищем, наблюдал и за переменами в делах старого Тиффа. Поэтому, увидев его в чаще необитаемого леса, он понял причину такого явления. Бросив на спящих детей взгляд, исполненный глубокого сострадания, он пробормотал:
-- И на скале они ищут убежища.
С этими словами он вынул из сумки, висевшей на боку, две рисовые лепёшки и половину варёного кролика, словом всю провизию, которою жена снабдила его накануне, и поспешил на место, где, на рассвете, надеялся настрелять дичи.
Хор птиц, описанный нами, разбудил старого Тиффа. Он привстал, начал потягиваться и протирать глаза. Тифф спал крепко, не смотря на жёсткое ложе; впрочем, в этом отношении он не был разборчив.
-- Сегодня, я думаю, -- сказал он про себя, -- эта женщина спохватится нас, да поздно! И при этом он рассмеялся обычным своим добрым смехом, представляя себе недоумение мистрис Криппс, в которое она будет приведена при своём пробуждении.
-- Я даже слышу её голос: Тифф, Тифф, Тифф! -- кричит она, -- куда ты провалился? Куда девались дети? Бедные мои овечки!