-- А как поживает Томтит?
-- Ничего, прекрасно; благодарю вас, сэр. Он сделался хорошим христианином, присоединился к пресвитерианской церкви, поступил в одно благотворительное общество и живёт хорошо.
-- У тебя, я вижу, тут есть и чёрные, и белые? -- сказал Клейтон, бросив взгляд на детей.
-- Слава Богу, есть, сказала Милли, кротко посмотрев на группу; я не различаю цвета; мне всё равно; белые дети также хороши, как и чёрные: и я одинаково люблю и тех, и других.
-- А не приходится тебе думать иногда, что этот труд в твои лета довольно тяжёл?
-- Ах, что вы, мистер Клэйтон, за что тяжёл? Это моё удовольствие, слава Богу, что есть деньжонки! -- сказала она, смеясь. -- Я надеюсь пристроить и эту партию, и потом набрать другую. Для меня это истинное наслаждение. Сердце моё болит с тех пор, как от него оторвали моих родных детищ. Чем старее становилась я, тем больше о них горевала; но когда приняла детей к себе в дом, мне стало гораздо легче. Я всех их называю моими; теперь у меня множество детей.
Мимоходом скажем нашим читателям, что Милли в течение своей жизни, при скромных средствах, добываемых трудом, взяла с улицы, вырастила и пристроила на хорошие места не менее сорока, совершенно бедных, бесприютных детей. Это обстоятельство справедливо. Одна негритянка, известная под именем тётушки Кэти и бывшая в молодых летах невольницей, учредила в Нью-Норке для неимущих детей первую воскресную школу.
По приезде в Бостон, Клейтон получил записку, написанную прекрасным женским почерком. В этой записке Фанни, выразив признательность свою за внимание Клейтона к ней и к её брату, просила его провести с ними денёк в их коттедже, вблизи от города. На другое утро около восьми часов Клейтон летел по железной дороге мимо зелёных полей и бархатных лугов, испещрённых цветами и окаймлённых стройными тополями, в одну из прелестнейших деревень в Массачусетсе. На станции И... он, по данным указаниям, поднялся на возвышение, откуда открывался восхитительный вид и, между прочим, одно из тех очаровательных озёр, зеркальная синева которых проглядывает почти в каждом ландшафте Новой Англии. Здесь, в глубине цветущих деревьев, стоял небольшой коттедж, в готической архитектуре которого сельская причудливость сливалась с фантастическою красотою. Маленький портик поддерживался кедровыми, покрытыми корой, столбами, вокруг которых вились пышные, расцветшие розы. От портика деревенский мостик, перекинутый через овраг, выводил к павильону, построенному, как гнездо, на ветвях огромного дуба, стоявшего внизу, в глубине оврага. В то время, как Клейтон поднимался по ступенькам портика, из павильона навстречу ему выбежала молоденькая девица в белом утреннем наряде. Быть может, читатели наши, по гладким каштановым волосам, по большим голубым глазам и но стыдливому румянцу, узнали в этой девице нашу подругу мисс Фанни; а если нет, то вероятно им знакомы весёлые звуки "хо! хо! хо", которые выходят из портика, вместе с нашим старым другом Тиффом, в степенном чёрном фраке и белом галстуке.
-- Господь с вами, мистер Клэйтон. Какое счастье видеть вас! Вы приехали навестить мисс Фанни! Да, теперь она получила наследство и купила дворец, какой должна была иметь. Ха, ха! Старый Тифф всегда это знал! Он видел это! Он знал, что Господь не оставить их,-- и не оставил. Хо! Хо! Хо!
-- Да, -- сказала Фанни, -- иногда мне приходит на мысль, что перемена наших обстоятельств не столько радует меня, сколько дядю Тиффа. Впрочем, пора и успокоить его: он много трудился для нас. Не так ли, дядя Тифф?