Джоржъ стоялъ, закинувъ голову назадъ, крѣпко сложивъ руки на широкой груди, и съ горькой усмѣшкой на губахъ.
-- Желалъ бы я знать, мистеръ Вильсонъ, что если бы индѣйцы напали на васъ, взяли васъ въ плѣнъ, разлучили съ женой и дѣтьми и заставили всю жизнь молоть для нихъ муку,-- считали бы вы своею обязанностью пребывать въ той долѣ, которая для васъ уготована? Я думаю наоборотъ! вы воспользовались бы первою заблудившеюся лошадью, которая попала бы вамъ въ руки, и считали бы ее даромъ Провидѣнія. Что, развѣ неправда?
Добродушный старичокъ вытаращилъ глаза передъ, такимъ новымъ освѣщеніемъ вопроса; не будучи ученымъ мыслителемъ, онъ обладалъ однимъ качествомъ, которымъ обладаютъ далеко не всѣ мыслители: онъ умѣлъ ничего не говорить тамъ, гдѣ нечего было сказать. Такъ и теперь: онъ тщательно сложилъ свой зонтикъ, расправилъ на немъ всякую складочку и затѣмъ продолжалъ свои увѣщанія, ограничиваясь общими мѣстами.
-- Видишь ли, Джоркъ, ты знаешь, я всегда былъ тебѣ другомъ, и что я теперь сказалъ, я сказалъ для твоего же добра. Мнѣ кажется, ты подвергаешь себя громадной опасности. Ты не можешь надѣяться достигнуть цѣли. Если тебя поймаютъ, тебѣ будетъ хуже, чѣмъ прежде: тебя замучатъ, изобьютъ до полусмерти и продадутъ на югъ.
-- Мистеръ Вильсонъ, я отлично знаю все это, отвѣчалъ Джоржъ.-- Конечно, я рискую, но -- онъ распахнулъ пальто и показалъ пару пистолетовъ и складной ножъ.-- Видите, я приготовился встрѣтить ихъ. На югъ я не поѣду. Нѣтъ, коли на то пойдетъ, я сумѣю добыть себѣ шесть футовъ свободной земли -- первой и послѣдней моей собственности въ Кентукки!
-- Но, Джоржъ, вѣдь это ужасное настроеніе? Это прямо какая-то отчаянность! Ты меня пугаешь, Джоржъ! Тебѣ ни почемъ нарушить законы своей родины.
-- Опять моей родины! Мистеръ Вильсонъ, у васъ есть родина; но какая же родина у меня и у другихъ подобныхъ мнѣ, рожденныхъ отъ матерей невольницъ? Какіе законы написаны для насъ? Мы не пишемъ законовъ, ихъ издаютъ безъ нашего согласія, они намъ не нужны, они всѣ сводятся къ тому, чтобы раздавить и унизить насъ. Развѣ я не слыхалъ вашихъ рѣчей 4-го іюля? Развѣ всѣ вы не говорите намъ разъ въ годъ, что сила правительства основывается на добровольномъ подчиненіи управляемыхъ? Развѣ можетъ человѣкъ, который слышитъ такія рѣчи, не думать. Развѣ онъ не можетъ сопоставить одно съ другимъ и сдѣлать свои собственные выводы?
Умъ мистера Вильсона былъ изъ тѣхъ, которые можно сравнить съ комкомъ хлопчатой бумаги, нѣжнымъ, мягкимъ, спутаннымъ, легко измѣняющимъ форму. Онъ отъ души жалѣлъ Джоржа и смутно понималъ, какія чувства волнуютъ его, но онъ считалъ своею обязанностью упорно наставлять его на путь истинный.
-- Джоржъ, это не хорошо. Скажу тебѣ, какъ другъ, брось ты этакія мысли. Это дурныя мысли, очень дурныя, особенно для человѣка въ твоемъ положеніи,-- мистеръ Вильсонъ сѣлъ къ столу и принялся нервно покусывать ручку зонтика.
-- Вотъ что, мистеръ Вильсонъ, сказалъ Джоржъ, подходя къ нему и съ рѣшительнымъ видомъ садясь противъ него.-- Взгляните на меня. Я сижу передъ вами. Развѣ я не такой же человѣкъ, какъ вы? Посмотрите на мое лицо, посмотрите на мои руки, посмотрите на всю мою фигуру,-- молодой человѣкъ гордо выпрямился,-- чѣмъ я не такой же человѣкъ, какъ всякій другой? Послушайте, мистеръ Вильсонъ, что я вамъ разскажу. У меня былъ отецъ, одинъ изъ вашихъ кентуккійскихъ джентльменовъ,-- онъ такъ мало заботился обо мнѣ, что послѣ его смерти меня продали вмѣстѣ съ его собаками и лошадьми для уплаты долговъ, лежавшихъ на имѣніи. Я видалъ, какъ мою мать съ семерыми дѣтьми вывели на продажу. Они всѣ были проданы на ея глазахъ въ разныя руки. Я былъ самый младшій. Она на колѣняхъ просила моего хозяина, чтобы онъ купилъ ее вмѣстѣ со мной, чтобы хоть одинъ ребенокъ остался съ ней, но онъ оттолкнулъ ее своими тяжелыми сапогами. Я видѣлъ, какъ онъ сдѣлалъ это, я слышалъ ея вопли и стоны, когда онъ привязывалъ меня къ шеѣ лошади и увозилъ въ свое, имѣніе.