-- А потомъ?
-- Мой хозяинъ сторговался съ однимъ изъ покупщиковъ и перекупилъ у него мою старшую сестру. Она была набожная, хорошая дѣвушка -- баптистка -- и такая же красивая, какъ мать въ молодости. Она была хорошо воспитана, имѣла хорошія манеры. Сначала я радовался, что ее купили, думалъ все-таки около меня будетъ хоть одинъ близкій человѣкъ. Но скоро я сталъ очень жалѣть объ этомъ. Сэръ, я стоялъ у дверей и слышалъ, какъ ее сѣкли, и мнѣ казалось, что каждый ударъ бьетъ меня прямо по сердцу, и я ничѣмъ не могъ помочь ей. Ее сѣкли, сэръ, за то, что она хотѣла вести себя честно, на что по вашимъ законамъ дѣвушка невольница не имѣетъ права; и въ концѣ концовъ я видѣлъ, какъ ее заковали въ цѣпи и отправили съ партіей другихъ невольниковъ на рынокъ въ Орлеанъ,-- отправили только за одно это -- и съ тѣхъ поръ я ничего о ней не слыхалъ. Я подросталъ годы шли за годами, не было у меня ни отца, ни матери, ни сестры, ни одной человѣческой души, которая бы заботилась обо мнѣ больше, чѣмъ о послѣдней собакѣ; меня сѣкли, бранили, морили голодомъ. Да, сэръ, я голодалъ до того, что съ жадностью обгладывалъ кости, которыя бросали собакамъ. А между тѣмъ, когда я былъ маленькимъ мальчикомъ я цѣлыя ночи напролетъ плакалъ, но плакалъ не отъ голода, не отъ боли. Нѣтъ, сэръ, я плакалъ о матери, о сестрахъ, о томъ, что на всемъ свѣтѣ нѣтъ никого, кто бы любилъ меня. Я не зналъ ни покоя, ни удобствъ жизни, я никогда не слыхалъ ни отъ кого добраго слова, пока не поступилъ къ вамъ на фабрику, мистеръ Вильсонъ. Вы обращались со мной хорошо; вы поощряли меня работать, учиться читать и писать, стараться сдѣлаться порядочнымъ человѣкомъ. Богъ видитъ, какъ я вамъ благодаренъ за все это. Въ это время, сэръ, я встрѣтился со своей женой. Вы видали ее, знаете, какая она красавица. Когда я замѣтилъ, что она любитъ меня, когда я женился на ней, я самъ себѣ не вѣрилъ, что это правда, до того я былъ счастливъ, вѣдь она, сэръ, такъ же добра, какъ красива: А потомъ? потомъ является мой господинъ, отрываетъ меня отъ моего дѣла, отъ моихъ друзей, отъ всего, что я любилъ, и топчетъ меня въ грязь! А почему? Потому, какъ онъ говоритъ, что я забылъ, кто я, онъ покажетъ мнѣ, что я простой негръ и ничего больше! Въ концѣ концовъ онъ становится между мной и женой, онъ требуетъ, чтобы я ее бросилъ и жилъ съ другою женщиной. И на все это ваши законы даютъ ему полное право! Подумайте-ка, мистеръ Вильсонъ. Все что разбило сердце моей матери и сестры, моей жены и меня самого -- все это разрѣшается вашими законами, все это можетъ дѣлать любой рабовладѣлецъ въ Кентукки, и никто не скажетъ ему: нельзя! Неужели вы назовете это законами моей родины? Нѣтъ, сэръ, у меня нѣтъ родины, какъ нѣтъ отца. Но я добуду себѣ родину! Отъ вашей мнѣ ничего не нужно, только бы она не трогала меня, только бы дала мнѣ спокойно уйти. Но когда я доберусь до Канады, гдѣ законы будутъ признавать и защищать меня, она станетъ моей родиной, и я буду повиноваться ея законамъ. И бѣда тому, кто вздумаетъ помѣшать мнѣ, потому что я доведенъ до отчаянія. Я буду бороться за свою свободу до послѣдняго издыханія. Вы разсказываете, что ваши отцы боролись такимъ же образомъ? Что было хорошо для нихъ, то хорошо и для меня.
Эта рѣчь, которую онъ произнесъ частью сидя у стола, частью шагая взадъ и впередъ по комнатѣ, произнесъ со слезами, со сверкающими глазами и отчаянными жестами, сильно взволновала добродушнаго старика; онъ вытащилъ изъ кармана большой, желтый, шелковый платокъ и принялся энергично вытирать себѣ лицо.
-- Провалъ ихъ возьми! вскричалъ онъ вдругъ.-- Я всегда это говорилъ; проклятые палачи! Кажется, я ужъ начинаю ругаться! Уходи, Джоржъ, уходи! Только будь остороженъ, голубчикъ, не убивай никого, Джоржъ, развѣ только... нѣтъ, все-таки лучше не убивай, знаешь, мнѣ бы не хотѣлось, чтобы ты убилъ... А гдѣ твоя жена, Джоржъ? спросилъ онъ взволнованно вскакивая съ мѣста и начиная расхаживать по комнатѣ.
-- Ушла, сэръ, ушла, съ ребенкомъ на рукахъ, Богъ знаетъ куда. Ушла на сѣверъ; и когда мы встрѣтимся, встрѣтимся ли когда нибудь на этомъ свѣтѣ -- неизвѣстно.
-- Не можетъ быть! Это удивительно! Уйти отъ такихъ хорошихъ господъ!
-- У хорошихъ господъ бываютъ долги, а законы нашей родины разрѣшаютъ отнять ребенка у матери и продать его за долги господина,-- съ горечью отвѣчалъ Джоржъ.
-- Такъ, такъ,-- проговорилъ честный фабрикантъ, роясь въ карманахъ,-- это, пожалуй, будетъ, противъ моихъ убѣжденій,-- ну, да чортъ съ ними, съ моими убѣжденіями!-- на-ка возьми, Джоржъ! и, доставъ изъ бумажника пачку ассигнацій, онъ протянулъ ихъ Джоржу.
-- Нѣтъ, нѣтъ, пожалуйста не надо, мой добрый сэръ! вскричалъ Джоржъ, вы и безъ того очень много для меня сдѣлали, а это можетъ поставить васъ въ затруднительное положеніе. Надѣюсь у меня хватитъ денегъ.
-- Нѣтъ, Джоржъ, ты долженъ взять. Деньги всегда пригодятся, онѣ никогда не лишнія, если добыты честно! Пожалуйста, пожалуйста, возьми, голубчикъ!