Томъ часто поглядывалъ на эту маленькую дѣвочку. Это было одно изъ тѣхъ живыхъ, рѣзвыхъ созданій, которыхъ такъ же трудно удержать на мѣстѣ, какъ лучъ солнца или лѣтній вѣтерокъ; а кто разъ ее видѣлъ, тому трудно было забыть ее.
Это былъ удивительно красивый ребенокъ безъ обычной у дѣтей припухлости и угловатости очертаній. Всѣ движенія ея дышали такою воздушною грацій, что невольно, вызывали представленіе о какомъ нибудь миѳическомъ или аллегорическомъ существѣ. Личико ея было замѣчательно не столько безукоризненной красотой чертъ, сколько какою-то странною, мечтательною серьезностью выраженія; поэтъ въ изумленіи останавливался передъ нимъ, самые прозаичные и невоспріимчивые люди не могли равнодушно глядѣть на него, сами не зная, почему. Форма ея головы, посадка шеи и всей фигуры были удивительно благородны. Длинные, золотисто-каштановые волосы словно облакомъ окружали эту головку, глубокое задумчивое выраженіе ея сине-фіолетовыхъ глазъ осѣненныхъ густыми золотистыми рѣсницами -- все выдѣляло ее изъ среды другихъ дѣтей, все заставляло каждаго оборачиваться и смотрѣть ей вслѣдъ, когда она бродила по пароходу. При всемъ этомъ малютку нельзя было назвать серьезнымъ или грустнымъ ребенкомъ. Напротивъ, ея личико и воздушная фигурка дышали веселостью. Она была постоянно въ движеніи съ полуулыбкой на розовыхъ губкахъ, она легкимъ облачкомъ летала по пароходу, напѣвая что-то про себя, точно въ сладкомъ забытьѣ. Отецъ и присматривавшая за нею дама постоянно гонялись за нею, но какъ только имъ удавалось поймать ее, она снова ускользала отъ нихъ, словно лѣтнее облачко. Никогда не слышала она ни слова упрека, или строгаго замѣчанія, и потому продолжала, какъ хотѣла, порхать повсюду. Всегда одѣтая въ бѣломъ, она, какъ тѣнь, скользила по всѣмъ мѣстамъ, нигдѣ не пачкая своего платьица. Не было ни одного уголка, ни одного закоулочка ни наверху, ни внизу, гдѣ бы не пробѣжали эти легкія ножки, куда бы золотистая головка не заглянула своими глубокими, синими глазами.
Кочегаръ, поднимая голову отъ своей тяжелой работы, встрѣчалъ иногда взглядъ этихъ глазокъ, засматривавшихъ съ удивленіемъ въ раскаленную печь съ тревогой и состраданіемъ на него, какъ будто онъ подвергался ужасной опасности. Рулевой у колеса улыбался, когда прелестная головка показывалась у окошечка его будки и исчезала въ ту же минуту. Тысячу разъ въ день грубые голоса благословляли ее, непривычно мягкія улыбки озаряли грубыя лица, когда она приближалась, а когда она безстрашно проходила по опаснымъ мѣстамъ, грубыя, грязныя руки невольно протягивались, чтобы оберечь ее, помочь ей.
Томъ, отличавшійся мягкостью и впечатлительностью свойственными его расѣ, всегда чувствовавшій влеченіе ко всему безъискусственному и дѣтскому, слѣдилъ за малюткой съ возраставшимъ интересомъ. Она казалась ему чѣмъ-то божественнымъ, и когда ея золотистая головка и глубокіе синіе глаза глядѣли на него поверхъ какого нибудь грязнаго тюка, или съ какой нибудь груды чемодановъ, онъ почти вѣрилъ, что видитъ передъ собой одного изъ тѣхъ ангеловъ, о которыхъ говорится въ Новомъ Завѣтѣ.
Часто, очень часто ходила она съ печальнымъ личикомъ вокругъ того мѣста, гдѣ сидѣли закованные невольники Гэлея. Она подходила къ нимъ и смотрѣла на нихъ серьезно, съ тревогой и грустью; а иногда приподнимала ихъ цѣпи своими тонкими ручками и глубоко вздыхала, уходя дальше. Много разъ появлялась она неожидано среди нихъ, приносила леденцы, орѣхи, апельсины, съ веселой улыбкой раздавала имъ лакомства и исчезала.
Томъ долго присматривался къ маленькой барышнѣ, прежде чѣмъ рѣшился сдѣлать попыту познакомиться съ нею, онъ зналъ множество средствъ привлечь къ себѣ ребенка и рѣшилъ воспользоваться ими. Онъ умѣлъ вырѣзать маленькія корзиночки изъ вишневыхъ косточекъ, головки уродцевъ изъ орѣховъ и смѣшныхъ прыгуновъ изъ бузины, особенно же искусенъ былъ онъ въ выдѣлкѣ всевозможныхъ свистулекъ. Карманы его были полны разныхъ привлекательныхъ вещицъ, которыя онъ мастерилъ въ былые годы для дѣтей своего господина, и которыя онъ теперь вынималъ по одной, съ благоразумной расчетливостью, какъ средство завести знакомство и дружбу.
Дѣвочка была застѣнчива, несмотря на свой интересъ ко всему окружающему, и приручить ее оказалось не легко. Первое время она, точно канареечка, присаживалась на такой нибудь тюкъ, или ящикъ подлѣ Тома, когда онъ изготовлялъ свои издѣлья и съ серьезнымъ, застѣнчивымъ видомъ принимала отъ него какую нибудь вещицу. Но мало по малу они познакомились и разговорились.
-- Какъ васъ, зовутъ, маленькая барышня?-- спросилъ Томъ, когда замѣтилъ, что почва достаточно подготовлена для начала разговора.
-- Евангелина Сентъ Клеръ,-- отвѣчала дѣвочка, но папа и всѣ называютъ меня Ева. А тебя какъ зовутъ?
-- Меня зовутъ Томъ, дѣти обыкновенно звали меня дядя Томъ, тамъ у насъ, въ Кентукки.