Всегда тихій и услужливый, всегда готовый помочь во всякой работѣ, онъ вскорѣ заслужилъ расположеніе всѣхъ матросовъ, и не мало часовъ провелъ онъ, работая съ ними вмѣстѣ такъ же прилежно, какъ на фермѣ въ Кентукки.
Когда ему нечего было дѣлать, онъ забирался въ уголокъ между тюками хлопчатой бумаги на верхней палубѣ и внимательно изучалъ Библію.
За сто слишкомъ миль отъ Новаго-Орлеана уровень рѣки выше, чѣмъ окружающая мѣстность, и она катитъ свои волны между двумя огромными дамбами футовъ въ двадцать вышины. Путешественникъ съ палубы парохода, какъ съ большой пловучей башни можетъ обозрѣвать окрестную страну на много миль въ окружности. Передъ глазами Тома проходили одна плантація за другой, развертывалась картина той жизни, какая ему предстояла.
Онъ видѣлъ вдали невольниковъ за работой; онъ видѣлъ ихъ деревни изъ хижинъ, выстроенныхъ рядами подальше отъ красивыхъ домовъ и садовъ господъ; и когда эти картины проходили передъ его глазами, его бѣдное, глупое сердце рвалось назадъ, на ферму въ Кентукки, съ ея тѣнистыми старыми буками, въ домъ господина, съ его большими прохладными комнатами и въ маленькую хижину, обросшую розами и бегоніей. Ему представлялось, что онъ видитъ знакомыя лица товарищей, которыхъ зналъ съ дѣтства; что онъ видитъ свою хлопотунью жену, приготовляющую ему ужинъ; что онъ слышитъ веселый смѣхъ мальчиковъ, лепетанье малютки у него на колѣняхъ,-- и вдругъ все исчезло, и снова передъ нимъ мелькалъ сахарный тростникъ и кипарисы плантацій, снова онъ слышалъ пыхтѣнье и грохотъ машины, слишкомъ ясно говорившій ему, что та полоса его жизни миновала навсегда.
При такихъ обстоятельствахъ вы напишете женѣ, вы пошлете вѣсточку дѣтямъ; но Томъ не умѣлъ писать, почта для него не существовала, и разлука не смягчалась для него возможностью послать своимъ дружеское слово или привѣтъ.
Мудрено ли послѣ этого, что слезы часто капали на страницы Библіи, когда онъ, разложивъ ее на тюкѣ хлопка, медленно водилъ пальцемъ по строчкамъ, разбирая слово за слово ея изреченія. Томъ научился грамотѣ уже взрослымъ человѣкомъ, онъ читалъ очень медленно и долго трудился надъ каждымъ стихомъ. Къ счастью, книга, которую онъ разбиралъ, ничего не теряетъ отъ медленнаго чтенія, наоборотъ, слова ея, какъ слитки золота, нужно взвѣшивать каждое отдѣльно для того, чтобы понять ихъ безцѣнное достоинство. Побудемъ съ нимъ нѣсколько минутъ, пока онъ, указывая себѣ слова и произнося ихъ въ полголоса, читаетъ.
Да-не-сму-ща-ется -- сердце -- ва-ше. Въ до-му От-ца моего мно-го оби-те-лей. Я и-ду, да-бы уго-го-вать мѣсто -- вамъ.
Цицеронъ, похоронивъ свою единственную, нѣжно-любимую дочь, чувствовалъ такое же искреннее горе, какъ бѣдный Томъ, вѣроятно, не больше, такъ какъ оба они были только люди, но Цицеронъ не могъ читать эти чудныя слова надежды, не могъ расчитывать на загробное свиданіе; а если бы онъ ихъ и прочелъ, онъ по всей вѣроятности, не принялъ бы ихъ на вѣру, въ головѣ его появилось бы тысяча вопросовъ относительно подлинности рукописи и правильности перевода. Но для бѣднаго Тома въ нихъ заключалось именно то, что ему было нужно, они казались ему до того очевидно истинными и божественными, что его простой умъ не допускалъ возможности какихъ либо вопросовъ. Это все должно быть правда, если это не правда, какъ же онъ можетъ жить?
На Библіи Тома не было никакихъ примѣчаній и объясненій ученыхъ толкователей, но на ней стояли значки и отмѣтки, изобрѣтенные самимъ Томомъ и помогавшіе ему лучше всякихъ мудрыхъ объясненій. Онъ обыкновенно просилъ господскихъ дѣтей, особенно массу Джоржа, читать ему Библію; и когда они читали, онъ подчеркивалъ или отмѣчалъ перомъ и карандашомъ тѣ мѣста, которыя особенно нравились ему, или трогали его. Такимъ образомъ, вся его Библія съ начала до конца была испещрена отмѣтками разнаго вида и значенія. Онъ могъ во всякую данную минуту найти свои любимые тексты, не трудясь разбирать по складамъ то, что стояло между ними. Каждая страница этой книги напоминала ему какую нибудь пріятную картину прошлаго; въ Библіи заключалось и все, что у него осталось отъ прежняго, и всѣ его надежды на будущее.
Въ числѣ пассажировъ парохода былъ одинъ богатый молодой человѣкъ по имени Сентъ-Клеръ, постоянно жившій въ Новомъ Орлеанѣ. Онъ ѣхалъ съ дочкой лѣтъ пяти, шести и съ пожилой дамой, повидимому родственницей, подъ надзоромъ которой и находился ребенокъ.