-- Мой братъ и я мы были близнецы; говорятъ, вы сами знаете, что близнецы обыкновенно походятъ другъ на друга, мы были во всѣхъ отношеніяхъ полною противоположностью. У него были черные, огненные глаза, черные, какъ смоль, волосы, строгій римскій профиль и смуглый цвѣтъ кожи. У меня были голубые глаза, золотистые волосы, греческія черты лица, и свѣтлая кожа. Онъ былъ дѣятеленъ и наблюдателенъ, я мечтателенъ и лѣнивъ. Онъ былъ великодушенъ къ друзьямъ и равнымъ себѣ, но гордъ властолюбивъ и требователенъ къ низшимъ, безжалостенъ ко всему, что шло противъ его воли. Мы оба были правдивы: онъ изъ гордости и мужества, я изъ какого-то отвлеченнаго идеализма. Мы любили другъ друга, какъ обыкновенно любятъ мальчики, не сходясь слишкомъ близко. Онъ былъ любимецъ отца, а я матери.
Я отличался болѣзненною впечатлительностью и чувствительностью, которую ни онъ, ни отецъ совсѣмъ не понимали, и которой они не могли сочувствовать. Мать понимала меня и потому, когда у меня выходила ссора съ Альфредомъ, и отецъ строго глядѣлъ на меня, я обыкновенно уходилъ въ комнату матери и сидѣлъ съ нею. Я живо помню ея лицо, ея блѣдныя щеки, ея глубокіе, нѣжные, серьезные глаза, ея бѣлое платье,-- она всегда была одѣта въ бѣломъ,-- я вспоминалъ ее, когда читалъ въ Св. Писаніи о святыхъ, одѣтыхъ въ льняныя, свѣтлыя, бѣлыя одежды. У нея было много разнообразныхъ талантовъ, она была музыкантша. Она часто садилась за свой органъ и играла старые величественные католическіе гимны и пѣла ихъ голосомъ, напоминавшимъ скорѣе голосъ ангела, чѣмъ смертной женщины. Я клалъ голову къ ней на колѣни и плакалъ, и мечталъ, и чувствовалъ такъ сильно, что этого не выразить никакими словами.
Въ тѣ времена вопросъ о рабствѣ вовсе не поднимался такъ, какъ теперь. Никто и не подозрѣвалъ въ немъ чего нибудь дурного.
Отецъ былъ прирожденный аристократъ. Вѣроятно, когда нибудь до своего рожденія на землѣ, онъ жилъ въ кругу какихъ нибудь высшихъ духовъ и сохранилъ всю свою гордость. Онъ былъ весь пропитанъ гордостью, хотя родился въ семьѣ бѣдной и вовсе не знатной. Братъ былъ вылитый портретъ его. А всѣ аристократы, какъ вы знаете, могутъ сочувствовать людямъ только въ предѣлахъ извѣстнаго круга общества. Въ Англіи этотъ предѣлъ одинъ, въ Бирманѣ другой, въ Америкѣ опять таки другой; но ни въ одной изъ этихъ странъ аристократъ никогда не переступитъ его. То, что онъ считаетъ жестокостью, бѣдствіемъ и несправедливостью относительно людей его класса, представляется ему вполнѣ естественнымъ для людей другихъ сословій. Для моего отца этою разграничительною чертою являлся цвѣтъ. Въ отношеніяхъ къ равнымъ себѣ это былъ человѣкъ въ высшей степени справедливый и великодушный, но онъ считалъ негровъ всѣхъ оттѣнковъ чѣмъ-то среднимъ, промежуточнымъ звеномъ между человѣкомъ и животными и на этой гипотезѣ строилъ всѣ свои идеи о справедливости и великодушіи въ отношеніи къ нимъ. Я думаю, если бы кто нибудь прямо, въ упоръ спросилъ у него, думаетъ ли онъ, что они одарены безсмертной душой, онъ послѣ нѣкотораго колебанія, пожалуй, и отвѣтилъ бы: "да". Но отецъ мало занимался вопросами духовнаго порядка; религіознаго чувства у него не было никакого, было только благоговѣніе передъ Богомъ, который въ его глазахъ былъ признаннымъ главою высшихъ классовъ.
У моего отца работало около пяти сотъ негровъ, онъ былъ непреклонный, требовательный, аккуратный хозяинъ; все должно было дѣлаться по системѣ, вестись неуклонно и точно по заведенному порядку. Теперь примите въ разсчетъ, что приводить все это въ исполненіе должны были лѣнивые, безпечные, легкомысленные негры, которые во всю свою жизнь научились только одному, "отлынивать", какъ у васъ говорятъ въ Вермонтѣ, и вы поймете, что на его плантаціи происходило многое, что представлялось ужаснымъ и безобразнымъ такому чувствительному ребенку, какимъ былъ я.
Кромѣ всего прочаго, у него былъ надсмотрщикъ, высокій, худой, долговязый малый съ сильными кулаками, какой-то выродокъ Вермонта (извините, кузина), который прошелъ правильную школу грубости и жестокости и получилъ право примѣнять выученное на практикѣ. Мать терпѣть его не могла, и я также. Но онъ имѣлъ громадное вліяніе на отца, и вотъ такой-то человѣкъ деспотически управлялъ нашею усадьбою.
Я былъ въ то время еще маленькимъ мальчикомъ, но у меня уже тогда была любовь ко всему человѣческому, какая-то страсть къ изученію людей. Я ходилъ въ хижины негровъ и къ работникамъ въ поле, и меня всѣ любили. Мнѣ жаловались на разныя обиды и притѣсненія, я все это передавалъ матери, и мы съ ней вдвоемъ придумывали, какъ возстановить справедливость. Намъ часто удавалось смягчать или устранять жестокую расправу, и мы радовались, что дѣлаемъ много добра, но, какъ часто случается, я переусердствовалъ, и все пропало. Стеббсъ пожаловался отцу, что не можетъ справляться съ рабочими и принужденъ отказаться отъ мѣста. Отецъ былъ любящій, снисходительный мужъ, но онъ никогда не отступалъ отъ того, что считалъ необходимымъ; онъ сталъ, какъ скала, между нами и работниками. Онъ заявилъ матери совершенно почтительно и любезно, но вполнѣ рѣшительно, что она полная хозяйка надъ домашней прислугой, но что онъ не можетъ допустить ея вмѣшательства въ управленіе рабочими на плантаціи. Онъ чтилъ и уважалъ ее выше всего на свѣтѣ. Но онъ сказалъ бы то же самое и Пресвятой Дѣвѣ, если бы она мѣшала ему примѣнять его систему.
Я иногда слушалъ, какъ мать разговаривала съ нимъ, какъ она старалась возбудить въ немъ сочувствіе къ рабочимъ. Онъ выслушивалъ самыя трогательныя рѣчи ея съ невозмутимымъ спокойствіемъ и вѣжливостью.-- Все сводится къ одному,-- обыкновенно отвѣчалъ онъ,-- отпустить мнѣ Стеббса или держать его? Стеббсъ олицетворенная аккуратность, честность и трудолюбіе, онъ отлично ведетъ хозяйство и не менѣе гуманенъ, чѣмъ другіе надсмотрщики. Совершенства мы все равно не найдемъ; а если оставить Стеббса, необходимо поддерживать его систему управленія въ общемъ, хотя бы при ней и случались иногда не желательныя вещи. При всякомъ управленіи нужна извѣстная строгость. Общія правила всегда могутъ оказаться жестокими въ отдѣльныхъ случаяхъ. Это послѣднее положеніе отецъ считалъ достаточнымъ оправданіемъ самой очевидной жестокости. Произнеся его, онъ обыкновенно ложился на софу, какъ человѣкъ покончившій непріятное дѣло, и принимался или дремать, или читать газету.
Дѣло въ томъ, что отецъ былъ прирожденный государственный человѣкъ. Онъ раздѣлилъ бы Польшу такъ же легко, какъ апельсинъ, и раздавилъ бы Ирландію самымъ спокойнымъ и систематичнымъ образомъ. Въ концѣ концовъ мать, потерявъ всякую надежду, уступила и отстранилась. Никто не знаетъ, что переживаютъ благородныя, нѣжныя натуры, подобныя ей, безпомощно брошенныя въ пучину несправедливостей и жестокостей и не встрѣчающія сочувствія ни въ комъ изъ окружающихъ. Вся ихъ жизнь цѣлый рядъ мученій въ этомъ аду, который называется нашимъ свѣтомъ. Ей оставалось одно только: воспитать дѣтей въ своихъ понятіяхъ и чувствахъ. Но, что вы ни говорите о воспитаніи, и несомнѣнно дѣти выростаютъ въ главныхъ чертахъ характера такими, какими ихъ сотворила природа. Альфредъ съ самой колыбели былъ аристократъ; по мѣрѣ того какъ онъ вырасталъ, всѣ его симпатіи и убѣжденія складывались въ этомъ направленіи, и увѣщанія матери пропадали даромъ. На меня, наоборотъ, они производили глубокое впечатлѣніе. Она никогда на словахъ не противорѣчила отцу, никогда не порицала его взгляды; но она со всею силою своей глубокой натуры старалась укоренить въ моемъ сердцѣ уваженіе ко всякой человѣческой душѣ, безъ исключенія. Я съ благоговѣйнымъ трепетомъ смотрѣлъ ей въ лицо, когда она вечеромъ указывала мнѣ на звѣзды и говорила: "Смотри Августинъ! всѣ эти звѣзды когда-нибудь исчезнутъ, а душа самаго бѣднаго, самаго ничтожнаго изъ нашихъ невольниковъ будетъ жить, жить вѣчно, какъ живетъ Господь Богъ".
У нея было нѣсколько хорошихъ картинъ старыхъ мастеровъ; одна мнѣ особенно нравилась: она изображала Іисуса, исцѣляющаго слѣпого.-- Посмотри, Августинъ,-- говорила она.-- этотъ слѣпой былъ бѣдный, жалкій нищій; поэтому Христосъ не захотѣлъ исцѣлить его издали. Онъ позвалъ его къ себѣ и возложилъ на него руки Свои. Не забывай этого, мой мальчикъ!-- Если бы я выросъ подъ ея вліяніемъ, она, можетъ быть, сдѣлала бы изъ меня энтузіаста, святого, реформатора, мученика, увы! увы! Когда мнѣ исполнилось тринадцать лѣтъ, меня увезли отъ нея, и мы съ ней никогда больше не видались!