-- Я не нахожу, чтобы вы становились серьезнѣе,-- замѣтила миссъ Офелія.
-- Постойте, я дойду и до серьезнаго, вы увидите. Въ сущности, кузина,-- его красивое лицо сразу приняло серьезное выраженіе,-- все это можно сказать въ двухъ словахъ. О рабствѣ, какъ объ отвлеченномъ вопросѣ, не можетъ быть двухъ мнѣній. Плантаторы, которые наживаютъ на немъ деньги, священники, которые хотятъ угодить плантаторамъ, политики, которые надѣются такимъ путемъ добиться власти, могутъ, сколько угодно, изощряться въ краснорѣчіи и искажать нравственные принципы, изумляя свѣтъ своею изобрѣтательностью. Они могутъ ссылаться и на природу, и на библію, и Богъ знаетъ на что еще, все равно, ни они сами, и никто въ свѣтѣ не вѣритъ ни одному ихъ слову. Вѣрно одно, что рабство отъ дьявола, и по моему это весьма хорошій образчикъ его работы.
Миссъ Офелія перестала вязать и съ удивленіемъ посмотрѣла на него. Ея удивленіе видимо забавляло Сентъ-Клера и онъ продолжалъ:
-- Вы, кажется, удивлены. Но если вы хотите, чтобы я говорилъ серьезно, я вамъ выскажу все до конца. Это проклятое учрежденіе, проклятое Богомъ и людьми, что это такое по существу? Отнимите отъ него всѣ украшенія, доберитесь до самаго корня, до самой сердцевины, что вы увидите? Мой братъ Кваши невѣжественъ и слабъ, я уменъ и силенъ,-- я знаю, какъ надо взяться за дѣло и умѣю его сдѣлать,-- потому я отнимаю у него все его имущество и выдаю ему только то и столько, сколько мнѣ вздумается. Я заставлю Кваши исполнять за меня всю тяжелую, грязную, непріятную работу. Я не люблю трудиться, пусть трудится Кваши. Солнце жжетъ меня, пусть Кваши жарится на солнцѣ. Кваши долженъ пріобрѣтать деньги, а я буду ихъ тратить. Кваши долженъ ложиться въ грязь, чтобы я могъ пройти по ней, не запачкавъ ноги. Кваши долженъ всю жизнь дѣлать не то, что самъ хочетъ, а то, что я хочу, и на небо онъ попадетъ только въ томъ случаѣ, если я найду это для себя удобнымъ. Вотъ, что такое, по моему мнѣнію, рабство. Пусть кто угодно прочтетъ наши законы о рабахъ, голову прозакладаю, что онъ не вычитаетъ въ нихъ ничего иного. Говорятъ о злоупотребленіяхъ рабовладѣльцевъ. Ерунда! Самое учрежденіе есть квинтъ-эссенція всякихъ злоупотребленій. Единственная причина, почему страна наша не проваливается, какъ Содомъ и Гоморра, въ томъ, что рабство на практикѣ несравненно лучше, чѣмъ въ теоріи. Изъ жалости, изъ стыда, потому что мы люди, рожденные, отъ женщины, а не дикіе звѣри, многіе изъ насъ не пользуются, не смѣютъ, считаютъ унизительнымъ для себя пользоваться въ полной мѣрѣ тою властью, какую наши дикіе законы предоставляютъ намъ. Какъ бы далеко ни зашелъ рабовладѣлецъ, какъ бы онъ ни былъ жестокъ, онъ не можетъ выйти за предѣлы власти, предоставленной ему закономъ.
Сентъ-Клеръ вскочилъ и, какъ всегда, когда былъ возбужденъ, принялся быстрыми шагами ходить взадъ и впередъ по комнатѣ. Его красивое лицо съ правильными чертами греческой статуи горѣло огнемъ чувства. Большіе синіе глаза его пылали, и онъ безсознательно сопровождалъ рѣчь энергичными жестами. Миссъ Офелія никогда не видала его такимъ и не рѣшалась вымолвить ни слова,
-- Скажу вамъ прямо,-- сказалъ онъ останавливаясь передъ нею,-- это такой вопросъ, о которомъ не стоитъ ни говорить, ни думать,-- а было время, когда я много о немъ думалъ, когда я желалъ, чтобы вся наша страна провалилась и унесла съ собой всѣ эти злодѣйства и страданія, и я самъ охотно провалился бы вмѣстѣ съ нею. Я много ѣздилъ и на пароходахъ и сухимъ путемъ и когда я думалъ о томъ, что каждый встрѣчный грубый, жестокій, низкій, развратный человѣкъ имѣетъ по закону неограниченную власть надъ такимъ количествомъ мужчинъ, женщинъ или дѣтей, какое онъ въ состояніи купить на деньги добытыя имъ, можетъ быть, шулерствомъ, грабежомъ или воровствомъ, когда я видѣлъ, что такого рода люди, дѣйствительно, пользовались своею властью надъ беззащитными дѣтьми, надъ молодыми дѣвушками и женщинами -- я готовъ былъ проклясть свою родину, проклясть весь родъ людской!
-- Августинъ! Августинъ!-- вскричала миссъ Офелія.-- Какъ вы хорошо говорите! Я никогда не слыхала ничего подобнаго, даже на Сѣверѣ.
-- На Сѣверѣ!-- повторилъ Сентъ-Клеръ,-- выраженіе лица его сразу измѣнилось и тонъ сталъ отчасти обычный, небрежный.-- У васъ сѣверянъ кровь холодная, вы все принимаете равнодушно. Вы не можете проклинать все и всѣхъ, какъ мы, когда насъ задѣнетъ за живое.
-- Хорошо, но вопросъ въ томъ... начала миссъ Офелія.
-- Ну да, конечно, вопросъ,-- чертовски непріятный вопросъ,-- въ томъ какъ вы попали въ такое грѣховное и несчастное положеніе? Извольте, я отвѣчу вамъ тѣми хорошими, древними словами, какимъ вы, бывало, учили меня по воскресеньямъ. Это первородный грѣхъ, наслѣдіе прародителей. Мои слуги принадлежали моему отцу, и что еще важнѣе, моей матери, теперь они принадлежатъ мнѣ, они и ихъ потомство, которое достигаетъ довольно значительной цифры. Мой отецъ, какъ вы знаете, родомъ изъ Новой Англіи; онъ очень походилъ на вашего отца, настоящій древній римлянинъ: прямой, энергичный, благородный съ желѣзной волей. Вашъ отецъ поселился въ Новой Англіи, чтобы властвовать надъ скалами и камнями и добывать средства существованія отъ природы; мой поселился въ Луизіанѣ, чтобы властвовать надъ мужчинами и женщинами и добывать средства къ существованію ихъ трудомъ. Моя мать,-- Сентъ-Клеръ, вставъ, подошелъ къ портрету висѣвшему на другомъ концѣ комнаты и посмотрѣлъ на него съ благоговѣніемъ,-- она была божество! Не смотрите на меня такъ, вы понимаете, что я хочу сказать! Она, конечно, была смертная по происхожденію, но насколько я могъ замѣтить въ ней не было ни слѣда человѣческихъ слабостей, или недостатковъ; всякій, кто ее помнитъ, невольникъ или свободный, слуга, знакомый или родственникъ скажетъ то же. Эта мать была единственное, что стояло между мною и полнымъ безвѣріемъ въ теченіи многихъ лѣтъ. Она была прямымъ воплощеніемъ и олицетвореніемъ Новаго Завѣта, живымъ его подтвержденіемъ. О мать! мать!-- вскричалъ Сентъ-Клеръ всплеснувъ руками какъ бы подъ вліяніемъ неудержимаго порыва. Затѣмъ онъ сразу овладѣлъ собой, вернулся, сѣлъ на диванъ и продолжалъ: