Марія встала и перешла въ свою комнату, гдѣ съ ней сдѣлалась сильнѣйшая истерика.
-- А мнѣ ты и не дала локона, Ева,-- съ грустной улыбкой сказалъ отецъ.
-- Они всѣ ваши, папа,-- улыбаясь отвѣчала она,-- ваши и мамины; дайте только милой тетѣ, сколько она захочетъ. Я хотѣла раздать сама нашимъ людямъ, потому что, знаете, папа, объ нихъ, пожалуй, забудутъ, когда меня не станетъ, и потому, что я надѣялась, что это поможетъ имъ помнить... Вѣдь вы христіанинъ, папа, правда?-- спросила Ева съ нѣкоторымъ сомнѣніемъ.
-- Почему ты у меня это спросила?
-- Не знаю. Вы такой хорошій, я не понимаю какъ вы можете не быть христіаниномъ.
-- Что же по твоему значитъ быть христіаниномъ, Ева?
-- Это значитъ, любить Христа больше всего на свѣтѣ,-- отвѣчала дѣвочка.
-- Ты такъ и любишь Его, Ева?
-- Да, конечно.