-- Боже милосердый! Сжалься надъ нами!-- вскричала тетушка Хлоя.-- Неужели это правда! Что же онъ такое сдѣлалъ, за что господинъ продалъ его?
-- Онъ ничего не сдѣлалъ, это не оттого. Господинъ и самъ не хотѣлъ продавать, а миссисъ,-- сами знаете, какая она добрая,-- я слышала, что она просила и за васъ, и за насъ, а онъ сказалъ, что ничего нельзя сдѣлать, что онъ въ долгу у этого торговца, что тотъ держитъ его въ своихъ рукахъ, и что, если онъ не расчитается съ нимъ, ему придется продать все имѣніе и всѣхъ людей и уѣхать отсюда. Да, я слышала, какъ онъ говорилъ, что другого исхода нѣтъ, надо продать или этихъ двухъ, или всѣхъ, такъ прижимаетъ его этотъ торговецъ. Господинъ говорилъ, что ему очень грустно, а миссисъ, ахъ, какъ жаль, что вы ее не слыхали! Вотъ уже можно сказать настоящая христіанка, настоящій ангелъ Божій. Я дурно дѣлаю, что ухожу отъ нея. Но я не могу. Она сама говорила, что человѣческая душа дороже всего на свѣтѣ; а вѣдь у моего мальчика есть душа, и если я дамъ увезти его, кто знаетъ, что съ нею будетъ. Мнѣ кажется, я поступаю, какъ слѣдуетъ, а если и нѣтъ, прости меня, Господи, но иначе я не могу!
-- Послушай, старикъ,-- сказала тетушка Хлоя,-- отчего бы и тебѣ не уйти? Неужели ты хочешь дождаться, чтобы тебя продали на югъ, гдѣ негровъ морятъ тяжелой работой и голодомъ? Я бы скорѣе умерла, чѣмъ идти туда. Иди вмѣстѣ съ Лиззи, ты еще успѣешь, у тебя вѣдь есть пропускной билетъ, тебѣ можно ѣздить, куда угодно. Ну, пошевеливайся, я сейчасъ соберу твои вещи.
Томъ медленно поднялъ голову, посмотрѣлъ грустно, но спокойно и сказалъ:
-- Нѣтъ, нѣтъ, я не уйду. Пусть Элиза бѣжитъ,-- это ея право. Я не подумаю удерживать ее. Было бы неестественно, если бы она осталась; но вѣдь ты слышала, что она говорила. Если нужно продать меня, или продать всѣхъ людей и раззорить имѣніе, ну, что же, пусть продадутъ меня. Я могу перенести это не хуже всякаго другого,-- прибавилъ онъ, и не то рыданье, не то вздохъ судорожно потрясли его широкую, могучую грудь.-- Масса всегда находилъ меня на моемъ мѣстѣ и всегда найдетъ. Я никогда не обманывалъ его, никогда не употреблялъ во зло своего пропускного билета, и никогда не употреблю. Лучше мнѣ одному уйти, чѣмъ всѣхъ продавать и раззорять имѣніе. Массу нечего упрекать, Хлоя; онъ позаботится о тебѣ и о бѣдныхъ...
Онъ обернулся къ грубой выдвижной кровати, на которой торчали курчавыя головенки, и голосъ его оборвался. Онъ упалъ на спинку стула и закрылъ лицо своими большими руками. Рыданья, тяжелыя, хриплыя, громкія рыданія трясли его стулъ, и крупныя слезы падали сквозь его пальцы на полъ, точно такія же слезы, сэръ, которыя вы проливали надъ гробомъ вашего первенца, какія вы проливали, сударыня, когда слышали крикъ вашего умиравшаго ребенка, такія же, потому что, сэръ, онъ человѣкъ и вы также человѣкъ, и вы, сударыня, не смотря на ваше шелковое платье и ваши брилліанты, вы только женщина, и въ тяжелыя минуты жизни, передъ лицомъ великаго горя, вы чувствуете то же, что всякая другая женщина!
-- Вотъ еще что,-- сказала Элиза, стоя уже въ дверяхъ,-- я видѣла мужа сегодня днемъ и не знала тогда, что случится. Его довели до послѣдней крайности, и онъ сказалъ мнѣ, что собирается бѣжать. Пожалуйста, постарайтесь, если возможно, сообщить ему обо мнѣ. Скажите ему, что я ушла и почему ушла. Скажите ему, что я его люблю, и если мы никогда больше не увидимся,-- она отвернулась отъ нихъ на минуту и затѣмъ докончила хриплымъ голосомъ:-- скажите ему, чтобы онъ постарался быть добрымъ и встрѣтиться со мной въ царствіи небесномъ.
-- Позовите Бруно,-- прибавила она,-- заприте за нимъ дверь; бѣдная собака! Пусть онъ не идетъ со мною.
Еще нѣсколько послѣднихъ словъ и слезъ, нѣсколько пожеланій, и Элиза, сжимая въ объятіяхъ удивленнаго и напуганнаго ребенка, безшумно скрылась изъ виду.
