-- А теперь,-- сказалъ Легри,-- приди-ка сюда, Томъ! Видишь ли я говорилъ тебѣ, что купилъ тебя не для черной работы. Я хочу повысить тебя, сдѣлать тебя надсмотрщикомъ. Принимайся за свою должность сегодня же. Возьми эту бабу и высѣки ее. Ты видалъ, какъ это дѣлается, сумѣешь?
-- Простите меня, масса,-- сказалъ Томъ,-- но я надѣюсь, что вы меня не будете заставлять дѣлать это. Я къ этому не привыкъ, я никогда этого не дѣлалъ, и никакъ не могу.
-- Тебѣ многому придется у меня выучиться, чего ты никогда не дѣлалъ!-- закричалъ Легри, взялъ плеть, хлестнулъ ею изо всей силы Тома по лицу и продолжалъ хлестать по чемъ попало.
-- Вотъ тебѣ!-- проговорилъ онъ, уставши бить; -- ну-ка скажи теперь, что не можешь сѣчь!
-- Не могу, масса,-- отвѣчалъ Томъ, вытирая рукою кровь, которая текла по лицу его -- Я готовъ работать день и ночь, работать до послѣдняго издыханія; но этого я не могу дѣлать, потому что это нехорошо, и я, масса, никогда не буду этого дѣлать, никогда!
У Тома былъ удивительно мягкій, кроткій голосъ и почтительныя манеры, вслѣдствіе чего Легри заключилъ, что онъ трусъ, и что съ нимъ легко будетъ справиться. При послѣднихъ словахъ, произнесенныхъ имъ, трепетъ изумленія пробѣжалъ по присутствовавшимъ; бѣдная мулатка сложила руки и проговорила: О, Господи! Всѣ невольно переглянулись и затаили дыханіе, какъ бы готовясь къ бурѣ, которая должна была разразиться.
Легри былъ удивленъ и смущенъ, но не надолго.
-- Что! Ахъ ты проклятая, черная скотина!-- закричалъ онъ,-- ты смѣешь говорить мнѣ, что я тебѣ приказываю нехорошее! Да какъ ты смѣешь, мерзкая скотина, разсуждать, что хорошо, что нехорошо! Я тебя отучу отъ этихъ разсужденій! Что ты себѣ думаешь, кто ты такой? Ты воображаешь, что ты джентльменъ, смѣешь указывать своему господину, что хорошо, что нѣтъ? Такъ какъ же по вашему, мистеръ Томъ, будетъ дурно высѣчь эту бабу?
-- Я думаю, масса,-- отвѣчалъ Томъ.-- Несчастная женщина больна и слаба, сѣчь ее будетъ прямо жестоко, и я этого никогда не сдѣлаю. Масса, если вы хотите убить меня, убейте! Но я никогда не подниму руки ни противъ кого изъ здѣшнихъ; никогда, я скорѣй самъ умру!
Томъ говорилъ мягкимъ голосомъ, но такъ рѣшительно, что нельзя было не вѣрить ему. Легри дрожалъ отъ гнѣва, его зеленоватые глаза метали искры, даже усы его какъ-то ощетинились отъ гнѣва. Но подобно нѣкоторымъ хищникамъ, которые играютъ со своей жертвой, прежде чѣмъ растерзать ее, онъ сдержалъ себя и разразился градомъ ядовитыхъ насмѣшекъ.