-- Ты былъ глупъ,-- продолжалъ Легри;-- когда я тебя купилъ, я хотѣлъ тебя хорошо устроить. Тебѣ жилось бы даже лучше, чѣмъ Самбо и Квимбо, и работалъ бы ты немного; вмѣсто того чтобы терпѣть побои да розги, ты распоряжался бы другими и самъ бы сѣкъ негровъ; а кой когда тебѣ пришлось бы и погрѣться стаканчикомъ добраго пунша. Ну, что, не пора ли тебѣ образумиться? Брось этотъ старый хламъ въ огонь и переходи въ мою вѣру!
-- Избави, Господи!-- съ жаромъ проговорилъ Томъ.
-- Ты видишь, Богъ вовсе не хочетъ помогать тебѣ. Вели бы онъ хотѣлъ, онъ не далъ бы мнѣ купить тебя. Вся эта ваша религія вранье и обманъ, Томъ. Я это отлично знаю. Лучше держись меня! Я, какъ ни какъ, не выдумка, а настоящій человѣкъ, я могу многое сдѣлать!
-- Нѣтъ, масса,-- отвѣчалъ Томъ.-- Я буду держаться своего. Можетъ быть, Богъ поможетъ мнѣ, можетъ быть, нѣтъ, но я буду держаться Его и вѣрить въ Него до конца.
-- Ну, и дуракъ!-- вскричалъ Легри, плюнувъ на него и толкнувъ его ногой.-- Все равно я тебя дойму и смирю, увидишь!-- и онъ ушелъ прочь.
Когда тяжелое бремя угнетаетъ душу до послѣднихъ предѣловъ терпѣнія, настаетъ моментъ отчаяннаго напряженія всѣхъ физическихъ и нравственныхъ силъ, пытающихся сбросить эту тяжесть; вслѣдствіе этого самая тяжелая скорбь часто предшествуетъ возврату бодрости и надежды. Такъ было и съ Томомъ. Безбожныя слова его жестокаго господина переполнили чашу его терпѣнія; и хотя онъ еще цѣплялся за вѣчную твердыню вѣры, но это было послѣднее, отчаянное усиліе. Томъ сидѣлъ передъ огнемъ, какъ окаменѣлый. Вдругъ все окружающее его какъ бы изчезло и передъ нимъ возстало видѣніе: Спаситель въ терновомъ вѣнцѣ, избитый, истекающій кровью. Въ благоговѣйномъ ужасѣ смотрѣлъ Томъ на величавое терпѣніе изображавшееся на Его лицѣ. Глубокіе страдальческіе глаза проникли своимъ взоромъ до глубины его сердца; душа его пробудилась, трепеща отъ волненія, онъ протянулъ руки и упалъ на колѣни; и вотъ мало по малу видѣніе измѣнилось; острыя тернія превратились въ лучи; въ непостижимомъ блескѣ тотъ же ликъ, полный состраданія, склонился къ нему, и онъ услышалъ голосъ, говорившій: "Претерпѣвшій до конца, возсядетъ со Мной на престолѣ Моемъ, какъ я претерпѣлъ до конца и возсѣлъ съ Отцемъ моимъ на престолѣ Его".
Долго ли пролежалъ Томъ, онъ и самъ не зналъ. Когда онъ пришелъ въ себя, огонь потухъ, платье его было мокро отъ холодной росы; но страшный душевный кризисъ миновалъ, среди охватившей его радости онъ не чувствовалъ ни голода, ни холода, ни униженія, ни отчаянія. Въ этотъ часъ онъ въ глубинѣ души отрекся отъ всякой надежды на земныя радости и безповоротно принесъ собственную волю въ жертву Господу. Томъ поднялъ глаза къ тихимъ, безсмертнымъ звѣздамъ. Этимъ воплощеніямъ ангельскихъ духовъ, которые глядятъ съ небесъ на человѣка; и ночное безмолвіе огласилось торжественнымъ гимномъ, который онъ часто пѣвалъ въ болѣе счастливые дни, но никогда съ такимъ чувствомъ, какъ теперь.
"Земля растаетъ, какъ снѣгъ, померкнетъ солнце, Богъ призвавшій меня къ этой жизни, на вѣки вѣчные пребудетъ моимъ Богомъ. И когда эта земная жизнь прекратится, и плоть и чувства мои умрутъ, меня ждетъ въ небесахъ жизнь мирная и радостная. Проживемъ мы тамъ десять тысячъ лѣтъ, какъ солнце сіяя лучами, и все столько же впереди останется намъ дней пѣть хвалу Господу".
Люди, близко знакомые съ жизнью невольниковъ, знаютъ, что среди нихъ ходитъ много разсказовъ о видѣніяхъ, подобныхъ переданному нами. Мы слышали отъ нихъ самихъ такого рода разсказы чрезвычайно трогательные и правдивые. Психологи учатъ, что при извѣстномъ состояніи души, ощущенія и образы, возникающія въ ней, пріобрѣтаютъ такую силу, что подчиняютъ себѣ внѣшнія чувства и заставляютъ ихъ придавать осязаемыя формы представленіямъ, созданнымъ воображеніемъ. Кто можетъ измѣрить власть всепокоряющаго духа надъ нашею плотью, кто можетъ указать пути, какіе онъ изберетъ, чтобы вдохнуть мужество въ отчаивающуюся душу страдальца? Если несчастный, всѣми забытый рабъ вѣритъ, что Христосъ являлся ему и разговаривалъ съ нимъ, кто рѣшится разубѣждать его? Развѣ Христосъ не говорилъ, что Его призваніемъ во всѣ вѣка было утѣшать сокрушенныхъ сердцемъ и исцѣлять страждущихъ?
Когда сѣрые лучи разсвѣта разбудили спавшихъ невольниковъ, и они, дрожа отъ холода, побрели на работу, одинъ среди нихъ шелъ твердою поступью, ибо тверже, чѣмъ земля, на которую онъ ступалъ, была его непоколебимая вѣра въ вѣчную, всемогущую любовь. Ахъ, Легри! попытайся опять бороться съ нимъ! Величайшія мученія, горе, униженіе и лишенія лишь ускорятъ тотъ часъ, когда онъ войдетъ въ царствіе Божіе.