Была чудная лунная ночь. Тѣни граціозныхъ китайскихъ деревьевъ отчетливо вырисовывались на дернѣ; въ воздухѣ стояла та прозрачная тишина, которую, кажется, какъ будто грѣшно нарушить. Легри былъ недалеко отъ поселка, когда онъ услышалъ пѣніе. Это было что-то необычное онъ остановился и прислушался.
Когда я ясно вижу мнѣ уготованную обитель въ небесахъ,
Я прощаюсь со всякимъ страхомъ, и отираю слезы съ своихъ заплаканныхъ глазъ.
Пусть вся земля возстанетъ противъ моей души,
Пусть духи адскіе ревутъ,
Я лишь смѣюсь надъ гнѣвомъ сатаны и надъ враждою всего свѣта.
Пусть заботы, какъ потокъ, на меня нахлынутъ,
Пусть словно буря меня разитъ печаль,
Мнѣ все равно, лишь бы мнѣ скорѣй достичь моего дома, моего Бога, моего неба, моего блаженства!
-- Го, го!-- сказалъ Легри самъ про себя.-- Вотъ какъ онъ разсуждаетъ! Ненавижу я эти проклятые методистскіе гимны! Эй, ты, черномазый!-- крикнулъ онъ, вдругъ наѣзжая на Тома и замахиваясь хлыстомъ,-- какъ ты смѣешь орать здѣсь, когда ты долженъ лежать въ постели? Заткни свою черную глотку и убирайся спать!