Разсчетъ не обманулъ его. Ни одинъ опытный кандидатъ на выборахъ не успѣвалъ такъ легко склонить на свою сторону бѣдныхъ, простодушныхъ и добродѣтельныхъ избирателей, какъ склонилъ Сэмъ тетушку Хлою. Если бы онъ былъ самъ блудный сынъ, его не угощали бы съ болѣе материнскою щедростью. Черезъ нѣсколько минутъ онъ съ радостнымъ, самодовольнымъ видомъ сидѣлъ за столомъ передъ огромнымъ оловяннымъ блюдомъ, на которомъ сложены были остатки всего, что подавалось на столъ за послѣдніе два, три дня. Сочные кусочки ведчины, золотистыя корочки пирога, кусочки паштета всевозможной математической формы, косточки цыплятъ, потроха, лапки разныхъ птицъ,-- все перемѣшивалось въ живописномъ безпорядкѣ, и Сэмъ, неограниченный властелинъ надъ всѣмъ этимъ, сидѣлъ, весело сдвинувъ свой пальмовый листъ набекрень и покровительственно угощалъ Анди, сидѣвшаго по его правую руку.
Кухня была биткомъ набита неграми, сбѣжавшимися изъ разныхъ хижинъ, чтобы узнать чѣмъ кончились событія этого дня. Насталъ часъ торжества для Сэма! Онъ разсказалъ исторію своихъ приключеній со всѣми прикрасами, которыя могли усилить ея эффектъ: Сэмъ никогда не допускалъ, чтобы разсказъ въ его передачѣ утратилъ хоть часть своего блеска. Взрывы хохота безпрестанно прерывали разсказчика и этотъ хохотъ подхватывала мелюзга, ребятишки, которые валялись кучами на полу или прятались по угламъ. Сэмъ сохранялъ все время невозмутимую серьезность и лишь иногда закатывалъ глаза и кидалъ на своихъ слушателей невѣроятно смѣшные взгляды, ни на минуту не покидая наставительнаго приподнятаго тона рѣчи.
-- Видите, любезные граждане,-- говорилъ Сэмъ, энергично размахивая ножкой индѣйки,-- спасая этого ребенка, я боролся за всѣхъ васъ, да, за всѣхъ. Потому что тотъ, кто хочетъ наложить руку на одного изъ нашихъ, накладываетъ ее на всѣхъ. Въ основѣ это одно и то же,-- ясное дѣло. Пусть-ка явится одинъ изъ этихъ торгашей, которые высматриваютъ да вынюхиваютъ нашего брата, онъ будетъ имѣть дѣло со мною! Я готовъ стоять за всѣхъ васъ, братья, за ваши права, готовъ защищать ихъ до послѣдняго издыханія!
-- А какъ же, Сэмъ, ты говорилъ мнѣ сегодня утромъ, что поможешь этому чужому господину поймать Элизу, а теперь говоришь что-то совсѣмъ другое.
-- А теперь я тебѣ говорю, Анди,-- отвѣчалъ Сэмъ тономъ подавляющаго превосходства,-- не толкуй ты никогда о томъ, чего не понимаешь; у такихъ молокососовъ какъ ты, Анди, бываютъ очень хорошія намѣренія, но они не могутъ осмыслить основныхъ причинъ нашихъ поступковъ.
-- Это съ моей стороны была добросовѣстность, Анди. Когда я сбирался изловить Лиззи, я думалъ, что господинъ этого хочетъ. Когда я увидѣлъ, что миссисъ хочетъ совсѣмъ другого, я поступилъ еще болѣе добросовѣстно,-- потому что намъ, слугамъ, всегда выгоднѣе держать сторону госпожи -- и такъ, ты видишь, я былъ и въ томъ, и въ другомъ случаѣ послѣдователенъ и добросовѣстенъ, я поступалъ на основаніи правилъ. Да, правилъ,-- повторилъ Сэмъ съ жаромъ, разгрызая цыплячью шейку,-- а для чего же правила, если у насъ нѣтъ стойкости слѣдовать имъ? Спрашиваю васъ для чего? Анди, возьми эту кость, на ней еще осталось немножко мяса.
Слушатели съ разинутыми ртами ловили каждое слово Сэма, и онъ продолжалъ тономъ человѣка, приступающаго къ разрѣшенію сложнаго вопроса:
-- Кстати о стойкости, товарищи негры; многіе не совсѣмъ ясно понимаютъ, что такое стойкость и постоянство. Когда случается, что человѣкъ одинъ день и ночь стоитъ за одно, на другой день за противоположное, люди говорятъ (и это довольно естественно) онъ не стойкій.
-- Передай-ка мнѣ, Анди, этотъ кусочекъ пирога.-- Но разсмотримъ дѣло поглубже. Я надѣюсь, что джентльмены и прекрасный полъ извинятъ меня за сравненіе, взятое изъ обыденной жизни. Возьмемъ для примѣра, что я хочу влѣзть на стогъ съ сѣномъ. Я приставляю лѣстницу съ этой стороны, нѣтъ, не влѣзть. Неужели же вы меня назовете непостояннымъ, если я не буду лазить безъ конца съ этой стороны и переставлю свою лѣстницу на противоположную сторону? Нѣтъ, я постояненъ потому, что я хочу влѣзть наверхъ во что бы то ни стало, съ какой бы то ни было стороны. Понятно вамъ это?
-- Это единственное въ чемъ ты былъ всегда постояненъ,-- проворчала тетушка Хлоя, которая начинала раздражаться. Веселье въ такой вечеръ дѣйствовало на нее какъ "уксусъ на селитру" по словамъ Писанія.