-- Перестань, женщина! сказалъ Дрэдъ, поднимая руку: -- не плачь объ умершихъ и не сѣтуй о нихъ; но плачь и сокрушайся о живущихъ.
ГЛАВА XXIV.
ЕЩЕ ЛѢТНЯЯ БЕСѢДА ВЪ КАНЕМА
Чудное, роскошное утро, омытое слезами минувшей грозы, взошло во всемъ своемъ величіи надъ Канема. Дождевыя капли искрились и сверкали на каждомъ листкѣ, или, падая отъ дуновенія вѣтерка, играли радужными цвѣтами. Въ открытыя окна врывалось дыханіе безчисленныхъ розъ. Чайный столъ, съ его чистой скатертью, блестящимъ серебромъ и ароматнымъ кофе, манилъ къ себѣ членовъ общества, принимавшихъ участіе во вчерашнемъ митингѣ и готовыхъ, съ свѣжими силами, съ свѣжимъ настроеніемъ духа, начать разговоръ, завязавшійся еще наканунѣ. Возвращаясь домой, они говорили о сценахъ, сопровождавшихъ митингъ, удивлялись и разсуждали о странномъ происшествіи, которымъ митингъ окончился. Никто, однако же, не понялъ грозныхъ словъ, произнесенныхъ Дрэдомъ. Аристократическое общество въ Южныхъ Штатахъ до такой степени избѣгаетъ столкновенія съ людьми, поставленными отъ нихъ на нѣсколько ступеней ниже, до такой степени боится ознакомиться съ побужденіями и чувствами этихъ людей, что самыя страшныя вещи, происходящія почти передъ глазами ихъ, остается для нихъ неузнанными, незамѣченными. Скорби и страданія негровъ-невольниковъ были для Нины и Анны Клейтонъ нераскрытою, запечатанною книгою. Имъ и въ голову не приходило войти въ положеніе этихъ людей. Дядя Джонъ, если и зналъ о ихъ существованіи, то всячески старался удаляться отъ нихъ, какъ удалялся отъ всякой другой непріятной сцены. Каждый изъ нихъ слышалъ объ охотникахъ на негровъ, и считалъ ихъ низкими, грубыми людьми; но дальше этого они не заходили. Различныя мысли и намѣренія, пробужденныя наканунѣ и душѣ членовъ небольшаго общества, приняли, вмѣстѣ съ другими предметами, совершенно другой свѣтъ подъ лучами утренняго свѣта. Въ своей собственной жизни, каждый изъ насъ, вѣроятно, можетъ припомнить, какое различное впечатлѣніе часто производитъ на насъ одинъ и тотъ же предметъ поутру и вечерокъ. Все, что мы думали и говорили при мерцающихъ звѣздахъ, или при блѣдномъ свѣтѣ луны, повидимому, вмѣстѣ съ горячими, сухими лучами солнца, расправляетъ крылья и, какъ роса, улетаетъ къ небу. Люди были бы лучше, еслибъ всѣ молитвы и добрыя намѣренія, которыя они слагаютъ съ вечера на подушку, оставались неизмѣнными при ихъ пробужденіи. Дядя Джонъ вполнѣ сознавалъ эту истину, когда садился за завтракъ. Наканунѣ онъ бесѣдовалъ съ самимъ собою и пришелъ къ такому умному заключенію, что онъ, мистеръ Джонъ Гордонъ, былъ не просто тучный, пожилой, въ синемъ фракѣ и бѣломъ жилетѣ джентльменъ, для котораго главная цѣль существованія заключалась и томъ, чтобъ хорошо поѣсть, хорошо попить, хорошо поспать, носить чистое бѣлье и устранять себя отъ всякихъ хлопотъ; -- нѣтъ! Внутри его совершился какой-то странный переворотъ: въ немъ пробудился тотъ великій, вѣчно дремлющій лѣнивецъ, котораго мы называемъ душой, который становится скучнымъ, безпокойнымъ, взыскательнымъ, тяжелымъ гостемъ, и который, вслѣдъ за пробужденіемъ, вскорѣ снова засыпаетъ, въ самое короткое время, при первомъ усыпительномъ вліяніи. Въ прошедшій вечеръ, тревожимый этимъ безпокойнымъ гостемъ, пораженный непостижимой силой грозныхъ словъ: день страшнаго суда и будущая жизнь, онъ выступилъ впередъ и палъ на колѣна, какъ человѣкъ, который чистосердечно кается въ грѣхахъ своихъ и ищетъ спасенія, который въ этихъ грозныхъ словахъ настигаетъ великую и страшную истину. Съ наступившимъ yтpомъ очень бы благоразумно было и очень бы кстати поговоритъ этомъ предметѣ, но дядя Джонъ почти стыдился подобнаго разговора. За завтракомъ возникъ вопросъ, когда бы предпринять поѣздку на митингъ.
-- Надѣюсь, мистеръ Джонъ, сказала тетушка Марія: -- вы больше не поѣдете. По моему мнѣнію, вамъ бы слѣдовало держаться отъ подобныхъ сборищъ какъ можно дальше. Мнѣ досадно было видѣть васъ въ толпѣ этого грязнаго народа.
-- Слова эти доказываютъ, сказалъ дядя Джонъ:-- что мистриссъ Гордонъ привыкла обращаться только въ самыхъ избранныхъ кругахъ.
-- Мнѣ, сказала Анна Клэйтонъ: -- не нравится этотъ обычай, не потому, что я не люблю находиться въ кругу простаго народа, нѣтъ! Мнѣ не нравится нарушеніе приличія и скромности, которыя составляютъ принадлежность нашихъ самыхъ сокровенныхъ и священныхъ чувствъ. Кромѣ того, въ подобной толпѣ бываютъ такіе грубые люди, что право непріятно приходить съ ними въ столкновеніе.
-- Я даже не вижу въ этомъ никакой полезной цѣли, сказала мистриссъ Джонъ Гордонъ:-- я ничему этому не вѣрю. Это ни больше, ни меньше, какъ временное увлеченіе. Люди собираются, предаются движеніямъ души, расходятся -- и становятся опять такими же, какими были прежде.
-- Такъ, прекрасно, сказалъ Клэйтонъ: -- но, скажите, не лучше ли хотя разъ втеченіе извѣстнаго промежутка времени, предаться движеніямъ души, чѣмъ никогда не имѣть религіознаго чувства? Не лучше ли имѣть хоть на нѣсколько часовъ втеченіе года живое сознаніе о важности и достоинствѣ души, о ея безсмертіи, чѣмъ не испытывать его втеченіе всей жизни? Не будь подобныхъ собраній,-- и толпы людей, которыхъ мы видѣли, во всю свою жизнь ни слова не услышатъ о подобныхъ вещахъ, никогда о нихъ и не подумаютъ. Я не вижу также, почему бы мнѣ или мистеру Гордону, не стать вчера вечеромъ, вмѣстѣ съ этой толпой, на колѣна.
-- Что касается до меня, сказала Нива:-- то пѣніе гимновъ подъ открытымъ небомъ невольнымъ образомъ производитъ глубокое впечатлѣніе.