Однажды, послѣ завтрака, когда Нина одна сидѣла на балконѣ, вниманіе ея было привлечено громкими восклицаніями, раздававшимися съ правой стороны господскаго дома, гдѣ расположено было селеніе негровъ. Взглянувъ туда, Нина, въ крайнему своему изумленію, увидѣла Милли въ срединѣ многочисленной группы, осаждавшей ее безпрерывными вопросами. Чтобъ узнать, что это значило, Нина въ ту же минуту сбѣжала съ балкона. Приближась къ группѣ, она съ удивленіемъ замѣтила, что голова ея доброй старой Милли была перевязана, одна рука подвѣшена, и что сама она находилась въ крайнемъ изнеможеніи.
-- Милли! вскричала она, подбѣгая къ ней съ непритворной любовью: что съ тобой сдѣлалось!
-- Ничего моя радость! особливо теперь, когда я добрела сюда!
-- Но скажи, пожалуйста, что съ твоей рукой?
-- Право ничего! Въ меня выстрѣлилъ одинъ господинъ, но, благодаря Бога, не убилъ. Я не имѣла къ нему злобы, и вполнѣ убѣжденная, что съ его стороны несправедливо и неприлично обходиться со мной такимъ образомъ, взяла я убѣжала.
-- Пойдемъ ко мнѣ, сію же минуту, сказала Нина, поддерживая старую няню, и помогая ей подняться по ступенькамъ балкона:-- какой стыдъ, какое варварство! Тихонько, Милли, не торопись! Какъ безчеловѣчно! Я знала, что на этого человѣка нельзя положиться.-- Такъ это-то и есть хорошее мѣсто, которое онъ нашелъ для тебя?
-- Точно такъ, сказалъ Томтитъ, бѣжавшій въ главѣ молодаго поколѣнія негровъ, съ полотенцемъ, перекинутымъ черезъ плечо, и съ недочищеннымъ ножемъ въ рукѣ, между тѣмъ, какъ Роза, старый Гондредъ и многіе другіе вошли на балконъ.
-- Ахъ, Господи! сказала тетушка Роза: -- только вздумать объ этомъ! Зачѣмъ это богатые-то люди отпускаютъ своихъ негровъ ко всякой дряни въ услуженіе?
-- Ничего, сказалъ старый Гондредъ:-- это хорошо! Милли ужь слишкомъ зазналась; стала задирать свой носъ черезъ чуръ высоко. Удивляться тутъ нечему!
-- Убирайся ты прочь, старая язва! вскричала тетушка Роза. Я еще не знаю, кто выше твоего задираетъ свой носъ.