-- Да; потому что я знаю, что я дѣйствительно хорошенькая. Я даже просто скажу, мнѣ самой нравится моя наружность, это такъ. Я знаю, что вовсе не похожа ни на одну изъ вашихъ греческихъ статуй. Знаю также, что я не красавица, что красотой своей мнѣ не плѣнить цѣлый свѣтъ; я такъ себѣ, хорошенькая, ни больше ни меньше, потому люблю цвѣты, кружева и другіе наряды, и не думаю, что люблю ихъ во вредъ своей душѣ; не думаю также, чтобъ ваша скучная бесѣда о тлѣнности, бренности и червяхъ, которую вы всегда развиваете передо мной, послужила мнѣ въ пользу.
-- Было время, дитя мое, когда и я думала, какъ ты думаешь теперь, но я узрѣла въ этомъ свое заблужденіе.
-- Если я должна забыть мою любовь ко всему свѣтлому, ко всему живому, ко всему прекрасному, и промѣнять это все на ваши скучныя книги, то пусть лучше зароютъ меня живую въ могилу, и тогда всему конецъ!
-- Ты говоришь, моя милая, противъ внушеній своего сердца.
Разговоръ этотъ былъ прерванъ приходомъ веселаго, бойкаго, курчаваго маленькаго мулата: онъ принесъ завтракъ мистриссъ Несбитъ.
-- А! вотъ и Томтитъ, сказала Нина: -- опять поднимается сцена! посмотримъ, позабылъ ли онъ, чему его учили?
Томтитъ разъигрывалъ въ домашнемъ быту фамиліи Гордонъ въ своемъ родѣ немаловажную роль. Онъ и его мать были собственностью мистриссъ Несбитъ. Его настоящее имя было респектабельно и общеупотребительно, его звали Томасомъ; но такъ какъ онъ былъ изъ тѣхъ безпокойныхъ, исполненныхъ жизни и огня маленькихъ созданій, которыя повидимому существуютъ на бѣломъ свѣтѣ только для того, чтобъ возмущать спокойствіе другихъ, то Нина прозвала его Томтитомъ {Tomtit, синичка.}; это прозваніе было принято единодушно всѣми, какъ самое вѣрное и поясняющее всѣ качества маленькаго шалуна. Постоянный притокъ и водоворотъ рѣзвости и шалости, казалось, проникалъ все его существо. Его большіе, лукавые, черные глаза постоянно искрились огнемъ; постоянно смѣялись, такъ что не возможно было встрѣтиться съ ними, не улыбнувшись въ свою очередь; чувство почтительности, казалось, еще вовсе не было пробуждено въ его курчавой головкѣ. Вѣтренному, безпечному, безразсудному, жизнь казалась ему только порывомъ веселости. Едииственное нарушеніе безмятежной жизни мистриссъ Несбитъ заключалось въея безпрерывныхъ, хроническихъ нападеніяхъ на Томтита. Разъ пятьдесятъ втеченіе дня старая лэди принималась увѣрять его, что его поведеніе, изумляетъ ее, и столько же разъ Томтитъ отвѣчалъ ей широкой улыбкой и показывалъ при этомъ рядъбѣлыхь прекрасныхъ зубовъ, вовсе не сознавая отчаянія, въ которое приводилъ онъ подобнымъ отвѣтомъ свою госпожу.
При настоящемъ случаѣ, когда Томтитъ вошелъ въ комнату, его взоры привлечены были великолѣпіемъ нарядовъ, лежавшихъ на постелѣ. Поспѣшно опустивъ подносъ на первый попавшійся стулъ, онъ съ быстротою и гибкостью бѣлки подскочилъ къ постелѣ, сѣлъ верхомъ на подножную скамейку и залился веселымъ смѣхомъ.
-- Ахъ, миссъ Нина! откуда взялись такія прелести? Тутъ и для меня есть что нибудь, не правда ли, миссъ Нина?
-- Сидишь, каковъ этотъ ребенокъ! сказала мистриссъ Несбитъ, качаясь въ креслѣ, съ видомъ мученицы.-- И это послѣ всѣхъ моихъ увѣщаній! Пожалуста, Нина, не позволяй ему дѣлать подобныя вещи; это подастъ ему поводъ и къ другимъ нелѣпостямъ.