Выпрячь лошадь, сѣсть на нее, и скрыться изъ виду, было для Гарри дѣломъ нѣсколькихъ секундъ. Отправивъ Гарри, Нина обратилась къ прислугѣ и повелительнымъ тономъ приказала имъ прекратить свои сѣтованія. Ея рѣшительность и спокойный тонъ голоса подѣйствовали благотворно на взволнованные нервы и умы. Оставивъ при всемъ домѣ двухъ-трехъ благоразумнѣйшихъ изъ всей прислуги, Нина отправилась на помощь къ тетушкѣ Маріи.
Докторъ не заставилъ ждать себя долго. Пробывъ въ комнатѣ больнаго нѣсколько секундъ, онъ вышелъ оттуда, чтобъ освѣдомиться о состояніи Нины. Нина не могла не замѣтить контраста между испуганнымъ, разстроеннымъ выраженіемъ доктора въ настоящую минуту, и одушевленіемъ, какою-то самонадѣянностію, съ которыми, за два часа передъ тѣмъ, онъ объяснялъ ей теорію міазмъ и микроскопическихъ насѣкомыхъ.
-- Болѣзнь эта имѣетъ совершенно другой характеръ. Средства, которыя я употребилъ, оказываются недѣйствительными; настоящій случай не имѣетъ ни малѣйшаго сходства съ прежними.
Увы, бѣдный докторъ! въ теченіе трехъ мѣсяцевъ подобные случаи были весьма нерѣдки.
-- Надѣетесь ли вы спасти его жизнь? сказала Нина.
-- Дитя мое! одинъ Богъ можетъ спасти ее, сказалъ докторъ: съ нашей стороны все сдѣлано.
Но зачѣмъ растягивать эту непріятную сцену; зачѣмъ описывать въ нашемъ разсказѣ страданія, стоны и конвульсіи умирающаго человѣка? Нина, бѣдная, въ полномъ цвѣтѣ красоты, семнадцатилѣтняя дѣвушка стояла передъ больнымъ, вмѣстѣ съ другими, въ безмолвномъ отчаяніи. Все было сдѣлано, все принято было въ соображеніе; но болѣзнь, какъ геній-разрушитель, ничему не внемлющій, ничего не видящій, совершала свой ходъ, не уклоняясь ни въ ту, ни въ другую сторону. Наконецъ, стоны сдѣлались слабѣе, судорожно сжимаемые мускулы потеряли свою упругость; въ сильномъ, румяномъ, свѣжемъ мужчинѣ замѣтно: происходило то разложеніе физическаго организма, которое въ какой нибудь часъ превращаетъ цвѣтущее здоровьемъ лицо въ морщинистое и увядшее, самые крѣпкіе мускулы -- въ мускулы дряхлой старости.
Когда страдалецъ испустилъ послѣдній вздохъ, Нина не вѣрила глазамъ своимъ, чтобъ это измѣнившееся лицо, до такой степени изнуренное и искаженное, принадлежало ея здоровому и веселому дядѣ, который, казалось, никогда еще не быль такъ здоровъ и веселъ, какъ въ то утро. Какъ иной человѣкъ, проходя подъ пѣной и брызгами Ніагарскаго водопада, съ слѣпою увѣренностію поручаетъ себя проводнику, осязаетъ его, но не видитъ, такъ и Нина, въ эту страшную минуту, чувствовала, что она была не одна. Божественный, милосердый, всемогущій надъ самою смертію Искупитель, о которомъ въ послѣднее время она такъ много размышляла, казалось, находился вблизи ея и осѣнялъ ее своимъ покровомъ; казалось, что она слышала голосъ Его, безпрестанно повторявшій: "не бойся, Я съ тобою; не смущайся, ибо Я твой Богъ."
-- Удивляюсь твоему спокойствію, дитя мое, сказала тетушка Марія, обращаясь къ Нинѣ:-- я не ожидала отъ тебя такого присутствія духа. Безъ тебя я, право, не знаю, что стали бы мы дѣлать.
При этихъ словахъ за стѣнами дома раздался вопль, раздирающій сердце: О! мы всѣ умираемъ! Всѣ, всѣ! Ахъ, миссисъ! Скорѣе, скорѣе. Захворалъ мой Питеръ, и мой ребенокъ! О дитя мое, дитя мое!