Былъ еще ранній часъ утра, когда дворовые люди и невольники собрались въ пріятной открытой залѣ, которую мы столько разъ уже описывали. День былъ прекрасный; цвѣты и кустарники, окружавшіе балконъ, покрытые каплями утренней росы, дышали свѣжестью. Когда Нина, въ бѣломъ утреннемъ капотѣ и съ не менѣе бѣлыми щечками, вошла въ залу, въ толпѣ собравшихся невольниковъ раздался ропотъ восхищенія, смѣшаннаго съ сожалѣніемъ.
-- Садитесь, друзья мои, сказала она, посмотрѣвъ на невольниковъ, которые боялись даже приблизиться къ дивану и стульямъ. Садитесь, теперь не время церемониться; мы стоимъ на краю могилы, а тамъ, вы знаете, всѣ равны. Мнѣ пріятно, что вы такъ спокойны и тверды. Я вижу, что вы возлагаете надежду на нашего Спасителя, который даруетъ намъ побѣду надъ смертію. Споемте гимнъ, сказала она. И Милли начала:
"Пусть бренное тѣло мое ослабѣетъ,
"Пусть жизнь моя прекратитъ бытіе!
"Душа отлетитъ тогда изъ этой мрачной долины,
"И воспаритъ на небо, въ горніи страны!
"Тамъ сопричислится къ сонму святыхъ
И обрящетъ покой, такъ долго-желанный!"
Всѣ голоса слились въ одинъ торжественный хоръ, раздававшійся, повидимому, у самаго преддверія смерти; когда кончилось пѣніе, Нина, дрожащимъ голосомъ, становившимся съ каждымъ словомъ звучнѣе и звучнѣе, прочитала нѣсколько строфъ изъ хвалебной пѣсни Давида:
" Живущій подъ покровомъ Всевышняго въ тѣни Всемогущаго почиваетъ. Говоритъ Господу: Ты прибѣжище мое и защитникъ мой, Богъ мой, на котораго я уповаю. Онъ избавитъ тебя отъ сѣти птицелова и отъ гибельной язвы. Перьями своими осѣнитъ тебя, и подъ крылами Его укроешься; истина Его есть щитъ и огражденіе. Не убоишься ужасовъ ночи,-- стрѣлы, летящей, днемъ, язвы ходящей во мракѣ, заразы, опустошающей въ полдень. Близъ тебя падетъ тысяча, и тьма по правую руку твою; но тебя и коснется... Ангеламъ Своимъ заповѣдаетъ о тебѣ, сохранятъ тебя на всѣхъ путяхъ твоихъ. (Псал. ХС.)