-- Я знаю, кого ты ищешь, сказалъ онъ: -- но это тебѣ не будетъ дано; потому что время смерти наступило и люди будутъ судимы. Се свѣтлое облако, и на облакѣ сидитъ подобный Сыну Человѣческому. На головѣ Его вѣнецъ, и въ рукѣ Его острый серпъ. (Откр. св. Іоан. XIV, 14).
Сказавъ это и махнувъ рукой надъ головой, съ дикимъ одушевленіемъ воскликнулъ:
" Пусти острый твой серпъ и обрѣжь грозды винограда на землѣ; поелику созрѣли на немъ плоды... И давили ягоды въ точилѣ внѣ города и потекла кровъ изъ точила даже до уздъ конскихъ! (Откр. св. Іоан. XIV, 18, 20). Горе, горе живущимъ на землѣ oтъ остальныхъ трубныхъ гласовъ трехъ ангеловъ, которые будутъ трубить! (VIII, 13).
Грозныя слова раздавались въ глубинѣ лѣса, какъ проклятіе ангела-истребителя. Послѣ непродолжительной паузы, неизвѣстный человѣкъ продолжалъ болѣе спокойнымъ и скорѣе плачевнымъ голосомъ:
-- Не плачь о мертвыхъ, не оплакивай! Се Агнецъ стоитъ на горѣ Сіонѣ, и съ нимъ сто-сорокъ-четыре тысячъ, коихъ имя отца Егь написано на челахъ. Это суть тѣ, которые не осквернились съ женами; это суть тѣ, которые идутъ за Агнцемъ, куда бы Онъ ни пошелъ, И во устахъ ихъ нѣтъ лукавства; они непорочны предъ престоломъ Божіимъ (XIV, 4, 5.)
Незнакомецъ медленно пошелъ въ сторону, и, пробираясь по чащѣ лѣса, распѣвалъ какой-то гимнъ, на этотъ разъ унылымъ, погребальнымъ тономъ, долетавшимъ до слуха Клэйтона, какъ звуки похороннаго колокола.
Въ то время, какъ Клэйтонъ медленно пробирался впередъ по незнакомой дорогѣ, непонятный, необъяснимый страхъ все болѣе и болѣе овладѣвалъ имъ. Звуки голоса и дикіе жесты незнакомца привели ему на память странное событіе на митингѣ. Хотя онъ и старался насильственнымъ образомъ убѣдить себя, что прорицателемъ этихъ странныхъ предсказаній былъ какой нибудь безумный, изступленный фанатикъ, еще болѣе воспламененный при видѣ смерти и разрушенія, окружавшихъ его со всѣхъ сторонъ; но все же Клэйтонъ не могъ разсѣять страшныхъ предчувствій, тяжелымъ камнемъ лежавшихъ на его сердцѣ. Жизнь человѣческую можно сравнить съ домомъ, посѣщаемымъ призраками; основою ей служитъ таже самая земля, исполненная мрака и тѣней смерти. Тысячи, одаренныхъ жизнію, фибръ соединяютъ насъ съ невѣдомымъ и невидимымъ міромъ; сердца, самыя непоколебимыя, ни на секунду не останавливающія своего біенія, даже при невыразимыхъ ужасахъ, обливаются кровью и замираютъ при едва слышномъ шопотѣ изъ-подъ завѣсы, скрывающей отъ насъ этотъ невѣдомый міръ. Быть можетъ, для самаго невѣрующаго въ тайны духовнаго міра бываютъ минуты, о которыхъ, разумѣется, ему стыдно было бы разсказывать, но въ которыя онъ вполнѣ покаряется вліянію страшныхъ явленій, привязывающихъ насъ къ той невѣдомой странѣ. Не удивительно, что Клэйтонъ, наперекоръ своему мужеству, чувствовалъ себя какъ человѣкъ, которому сдѣлано таинственное предостереженіе. Тяжелый камень, тяготившій его, отпалъ отъ груди, когда туманная мгла утренней зари прорѣзалась яркими лучами восходящаго солнца, когда наступилъ радостный и ликующій день, когда печаль, воздыханіе и смерть показались ему тяжебымъ сноводѣніемъ. Въ теченіе всей этой страшной кары странно было видѣть неизмѣнную правильность, великолѣпіе и красоту въ дѣйствіяхъ и явленіяхъ природы. Среди всеобщаго страха и стоновъ умирающихъ, среди рыданій и сокрушенія сердецъ солнце выходило и заходило во всемъ своемъ блескѣ и величіи; роса играла своими радужными цвѣтами, и сумерки покрывали небо завѣсой, усѣянной звѣздами; птицы пѣли, источники струились и журчали, цвѣты плѣняли своей роскошью, словомъ, въ природѣ во всемъ замѣтенъ былъ избытокъ жизненныхъ силъ, все радовалось и все ликовало. Вступивъ въ предѣлы плантаціи Канема, Клэйтонъ съ нетерпѣніемъ спросилъ перваго встрѣчнаго о здоровьѣ госпожи, которой принадлежало Канема.
-- Слава Богу, она еще жива, было отвѣтомъ
-- Слава Богу, сказалъ въ свою очередь Клэйтонъ: -- всѣ мои опасенія были ни больше, ни меньше какъ сонъ.