Люди, сдѣлавшіе привычку постоянно находиться въ самыхъ близкихъ сношеніяхъ съ природой, никогда не согласятся разлучиться съ ней. Дикія и пустынныя мѣста исполнены для нихъ такой же прелести, какъ сады, въ которыхъ на каждомъ шагу встрѣчаются цвѣтущія розы. Когда Фанни и Тэдди уснули, старый Тиффъ сталъ на колѣна и обратился къ Небу съ теплой молитвой...
Библія раздѣляетъ людей на два класса: на людей, которые надѣются на себя, и людей, которые надѣются на Бога. Одинъ классъ освѣщаетъ себѣ путь своимъ собственнымъ свѣтомъ, полагается на свои собственныя силы, борется съ неудачами, и вѣритъ въ однаго себя. Другой,-- не пренебрегая умомъ и силой, которыми одарялъ его Богъ,-- не перестаетъ полагаться на Его премудрость и силу, и искать въ нихъ опоры своимъ немощамъ. Одни совершаютъ путь въ жизни, какъ сироты, другіе имѣютъ Отца. Молитва Тиффа отличалась надеждою на провидѣніе и увѣренностію въ Божьемъ милосердіи. Онъ высказалъ въ этой молитвѣ всѣ скорби души своей, всѣ свои надежды и, вполнѣ увѣренный, что мольбы его будутъ услышаны, легъ между дѣтьми, и заснулъ едва ли не спокойнѣе ихъ.
Какъ непорочны, прекрасны и привлекательны всѣ твореніи Бога! Величіе Божіе, которое проявляется въ природѣ въ каждой былинкѣ, и которое грѣхи и беззаконія наши удаляли отъ себя за предѣлы всякаго жилья, сохранилось еще въ торжественно-безмолвной глубинѣ первобытныхъ лѣсовъ. Очаровательно прорываются лучи мѣсяца сквозь листву, покрытую росой; едва замѣтенъ вѣтерокъ, волнующій вершины и вѣтви деревъ, порхающій надъ травой, испещренной мелкими цвѣтами, и освѣжающій спящихъ сиротъ. О, у кого въ груди бьется сердце горячее; но утомленное, избитое и потерявшее силу отъ безпрестанныхъ треволненій и отъ борьбы съ людскими заблужденіями,-- пусть тотъ бѣжитъ отъ людей въ пустынныя мѣста, и тамъ онъ обрѣтетъ Того, который сказалъ: "Пріидите ко мнѣ всѣ страждущіе и обремененные, и я успокою васъ." "Я буду для васъ, какъ роса для Израиля. Надѣющійся на Него процвѣтетъ какъ лилія, и пуститъ корни свои, какъ кедры ливанскіе".
Тиффъ и дѣти спали въ лѣсу спокойно и долго. Часу въ четвертомъ проснулась оріола, сидѣвшая въ лозахъ виноградника, надъ головами дѣтей, и начала чирикать, давая знать о своемъ пробужденіи ближайшимъ сосѣдямъ; она какъ будто спрашивала, который часъ? Находясь въ это время въ лѣсу, вы замѣтите въ непроницаемой чащѣ, образовавшейся изъ сосны, березы, лиственницы, кедра, переходъ отъ глубокаго безмолвія къ легкому шуму и движенію. Птицы начинаютъ пробуждаться, чирекатья расправлять свои крылья. Открываются тысячи маленькихъ глазъ и недовѣрчиво посматриваютъ на тѣ гибкія вѣтви ползучихъ растеній, которыя качались при малѣйшемъ дуновеніе вѣтра и, какъ въ колыбели, убаюкивали пернатыхъ обитателей лѣса. Едва слышное щебетанье и чириканье постепенно сливается въ хоръ, стройный и гармоническій, радостной и ликующій, какъ первый привѣтъ первому утру по сотвореніи міра. Утренняя звѣзда еще не померкла; пурпуровая завѣса покрываетъ восточную часть небосклона, нсвѣтъ луны, такъ ярко сіявшій въ теченіе ночи, блѣднѣетъ и наконецъ совершенно потухаетъ... Не всякому случалось слышать этотъ утренній привѣтъ пробуждающейся природѣ. Люди, которые просыпаютъ восходъ солнца, лишены зтаго наслажденія, вмѣстѣ съ тысячами другихъ удовольствій, составляющихъ исключительную принадлежность ранняго утра,-- удовольствій, которыя, подобно росѣ, испаряются вмѣстѣ съ восхожденіемъ солнца.
Хотя Тиффъ и дѣти спали въ продолженіе всей ночи, мы, однакоже, не имѣемъ права сомкнуть нашихъ глазъ и упустить изъ виду фактъ, имѣющій близкую связь съ нашимъ разсказомъ. Часу въ четвертомъ, когда пробужденіе птицъ возвѣщало о наступленіи утра, по вязкимъ топямъ Ужаснаго Болота пробиралась темная человѣческая фигура, выходившая изъ притона своего чаще ночью, чѣмъ днемъ. Это быль Дрэдъ. Онъ отправлялся въ мелочную лавку какого нибудь скоттера, намѣреваясь промѣнять тамъ настрѣлянную дичь на порохъ и дробь. На обратномъ пути онъ неожиданно набрелъ на спящую группу. Съ видомъ крайняго изумленія онъ остановился передъ ней, нагнулся, внимательно вглядѣлся въ лица, и, повидимому, узналъ ихъ. Дрэдъ давно зналъ Тиффа и нерѣдко обращался къ нему за съѣстными припасами для бѣглыхъ негровъ, или дѣлалъ ему порученія, которыхъ самъ не имѣлъ возможности исполнить. Подобно всѣмъ неграмъ, Тиффъ держалъ сношенія свои съ Дрэдомъ въ такой глубокой тайнѣ, что дѣти Криппса, для которыхъ у него ничего не было завѣтнаго, не слышали не только слова, но даже намека о существованіи такого лица.
Дрэдъ, съ своимъ зрѣніемъ, изощреннымъ постоянной осторожностью, никогда не упускавшимъ изъ виду малѣйшихъ перемѣнъ въ мѣстахъ, смежныхъ съ его неприступнымъ убѣжищемъ, наблюдалъ и за перемѣнами въ дѣлахъ стараго Тиффв. Поэтому, увидѣвъ его въ чащѣ необитаемаго лѣса, онъ понялъ причину такого явленія. Бросивъ на спящихъ дѣтей взглядъ, исполненный глубокаго состраданія, онъ пробормоталъ:
-- И на скалѣ они ищутъ убѣжища.
Съ этими словами онъ вынулъ изъ сумки, висѣвшей на боку, двѣ рисовыя лепешки и половину варенаго кролика, словомъ всю провизію, которою жена снабдила его наканунѣ, и поспѣшилъ на мѣсто, гдѣ, на разсвѣтѣ, надѣялся настрѣлять дичи.
Хоръ птицъ, описанный нами, разбудилъ стараго Тиффа. Онъ привсталъ, началъ потягиваться и протирать глаза. Тиффъ спалъ крѣпко, не смотря на жосткое ложе; впрочемъ, въ этомъ отношеніи онъ не былъ разборчивъ.
-- Сегодня, я думаю, сказалъ онъ про себя: -- эта женщина спохватится насъ, да поздно!