-- Любезный Клэйтонъ, сказалъ Россель: -- все это совершенно справедливо и весьма убѣдительно; но тебѣ не убѣдить въ этомъ нашу аристократію. Наши аристократы осѣдлали молнію, и намѣрены мчаться на ней, очертя голову. Они думаютъ соединить Кубу съ Сандвичевыми островами,-- и Богъ вѣсть, что хотятъ сдѣлать! Хотятъ основать великую и могущественную невольническую имперію; при чемъ Сѣверные Штаты должны быть для нея тѣмъ же, чѣмъ была Греція для Рима. Мы будетъ управлять ими, а они -- доставлять для насъ удобства жизни. Въ Южныхъ Штатахъ очень хорошо умѣютъ управлять народомъ. Мы еще въ колыбели начинаемъ изучать эту науку; у насъ много свободнаго времени изучать ее,-- намъ больше нечего дѣлать. Свободные штаты имѣютъ свои факторіи, торговые дома, училища и другія заведенія для народнаго образованія; и если мы достаточно осторожны, если мы не говоримъ имъ слишкомъ ясно, куда завлекаемъ ихъ, то они и не узнаютъ, пока не попадутъ въ нашу ловушку.
-- Прекрасно, сказалъ Клэйтонъ: но ты исключилъ изъ своего разсчета еще одинъ элементъ силы.
-- Какой же именно? спросилъ Россель.
-- Бога.
ГЛАВА XLVI.
ПЛАНЫ ТОМА ГОРДОНА.
Томъ Гордонъ, между тѣмъ, началъ управлять родительской плантаціей, совершенно отступивъ отъ прежней кроткой, снисходительной системы. При его безграничномъ мотовствѣ, при необузданномъ своенравіи, не было никакой возможности удовлетворить всѣ его денежныя требованія. Не выходя изъ границъ, опредѣленныхъ закономъ, онъ столько же обращалъ вниманія на пути, по которымъ приходили къ нему деньги, сколько обращаетъ на это вниманіе разбойникъ на большой дорогѣ. Если Томъ былъ дурной владѣтель негровъ и господинъ, то потому, что въ душѣ его недоставало нѣкоторыхъ, необходимыхъ качествъ. Природа одарила его свѣтлымъ и проницательнымъ умомъ, энергическимъ и живымъ характеромъ. Подобно многимъ молодымъ людямъ, онъ неспособенъ былъ обманывать и обольщать себя ложными взглядами на вещи. Онъ смѣло, съ открытыми глазами, шелъ по пути нечестія и зла; весьма мало обращалъ вниманія на общественное мнѣніе, и еще того меньше на мнѣніе людей благоразумныхъ и добросовѣстныхъ. Поэтому для него рѣшительно было все равно, что думали другіе о немъ самомъ, или о его поступкахъ. Поговорятъ, устанутъ и замолкнутъ, въ свою очередь думалъ онъ о ближнихъ.
Слова умирающей Нины: "берегите, Клэйтонъ, моихъ людей скажите Тому, чтобы онъ не обижалъ ихъ", часто приходили на память Клэйтону, послѣ отъѣзда его съ плантаціи. Между этими двумя характерами существовала такая непроходимая бездна, что невозможно было допустить даже мысли о сближеніи.
Ожидать чего нибудь хорошаго отъ передачи Тому послѣдняго желанія его сестры, Клейтонъ считалъ совершенно безнадежнымъ. А между тѣмъ предметъ этотъ тревожилъ его, не давалъ ему покоя. Какое имѣлъ онъ право скрывать такое завѣщаніе? Не обязанъ ли онъ былъ испробовать всѣ средства; какъ бы они4 повидимому, ни были безнадежны? Подъ вліяніемъ этого чувства, Клэйтонъ сѣлъ однажды и написалъ Тому Гордону, въ простыхъ, безыскусственныхъ выраженіяхъ, но со всѣми подробностями, о послѣднихъ минутахъ жизни Нины; написалъ въ той надеждѣ, что, если слова его не подѣйствуютъ на Тома, то по крайней мѣрѣ успокоятъ его собственную совѣсть. Смерть и могила имѣютъ свои священныя преимущества; -- одна мысль о нихъ нерѣдко пробуждаетъ въ душѣ человѣка чувство любви,-- нe проявлявшееся въ теченіе всей его жизни. Немногіе обладаютъ такимъ каменнымъ сердцемъ, чтобы не тронуться описаніемъ послѣднихъ минутъ жизни тѣхъ людей, съ которыми находились въ самыхъ близкихъ отношеніяхъ.... Письмо было подано Тому Гордону однажды вечеромъ, когда, къ удивленію, онъ былъ одинъ; товарищи разъѣхались, между тѣмъ какъ легкій недугъ принудилъ Тома остаться на нѣкоторое время дома.-- Томъ прочиталъ письмо со вниманіемъ. Онъ, однакоже, имѣлъ слишкомъ положительный характеръ, слишкомъ много проницательности, чтобъ не отгадать цѣли этого посланія. Человѣкъ съ другою душою, быть можетъ, расплакался бы надъ подобнымъ письмомъ, предался бы влеченію сантиментальной горести, и подумалъ бы о своихъ порокахъ и заблужденіяхъ. Не таковъ былъ Томъ Гордонъ. Онъ не любилъ предаваться чувствамъ, которыя могли бы привести въ движеніе его нравственную натуру. Онъ не безнамѣренно велъ порочную жизнь;-- напротивъ, дѣлалъ зло съ извѣстной цѣлію, съ неутомимою энергіей. Чтобъ поддержать насильственное спокойствіе въ своей совѣсти, онъ прибѣгалъ къ такимъ средствамъ, которыя постоянно возбуждали его организмъ и не допускали углубляться въ самого себя. Онъ никогда не рѣшался побесѣдовать téte-à-tète съ своею совѣстью: рѣшившись, разъ и навсегда, слѣдовать по пути порока, угождать плоти и дьяволу, онъ старался устранять отъ себя все, что только могло, хотя бы на самое короткое время, произвесть въ его душѣ непріятное волненіе. При всемъ томъ, онъ зналъ очень хорошо, что въ томъ, противъ чего онъ постоянно боролся, много было прекраснаго и чистаго, возвышеннаго и благороднаго. Письмо Клэйтона казалось факеломъ, который держалъ прекрасный ангелъ, освѣщая мрачное логовище демона. Свѣтъ этого факела былъ невыносимъ для Тома. Прочитавъ письмо, Томъ швырнулъ его въ огонь, гнѣвно позвонилъ въ колокольчикъ и приказалъ подать горячій пуншъ и новый ящикъ сигаръ.
Томъ Гордонъ легъ въ постель совершенно пьяный: шелестъ крыльевъ отлетавшаго опечаленнаго генія-хранителя, который виталъ надъ нимъ во время чтенія письма, не достигъ до его слуха. На другой день изгладилось всякое впечатлѣніе. Томъ Гордонъ чувствовалъ только болѣе сильное отвращеніе къ Клэйтону, который письмомъ своимъ произвелъ въ его душѣ столь непріятное ощущеніе.