-- А вѣдь ты не знаешь, Гарри, для чего все это дѣлается!
-- Разумѣется, не знаю; да и трудно знать всѣ замыслы, которые гнѣздятся въ головѣ женщины.
-- Слышите, какъ это величественно, высокопарно! Я дѣлаю это для вашего дня рожденія. Вы ужь думаете, что если я не помню, когда какое число, такъ и подавно не помню этого дня; ошиблись, сэръ, очень ошиблись. Чтобъ не забыть его, я отсчитывала каждый день и записывала мѣломъ на моемъ рабочемъ столѣ. Сегодня я съ трехъ часовъ на ногахъ. Но, пора чайникъ кипитъ! и она бросилась къ очагу. Ай! ай! Ахъ, какъ больно! вскрикнула она, поднявъ руку къ верху и махая ею въ воздухѣ.-- Кто же зналъ, что онъ разгорится до такой степени.
-- Мнѣ кажется, женщина, которая сдѣлала привычку къ очагу, должна бы знать объ этомъ, сказалъ Гарри, лаская обожженую ручку.-- Успокойся, мой другъ, я принесу тебѣ чайникъ и приготовлю чай, если только ты позволишь войти въ таинственную комнату.
-- О, нѣтъ, Гарри! Я сама все сдѣлаю. И забывая боль, Лизетта побѣжала къ очагу; черезъ минуту воротилась съ свѣтлымъ чайникомъ въ рукѣ и приготовила чай. Наконецъ таинственная дверь отворилась, и Лизетта устремила свои взоры на Гарри, стараясь узнать, какое впечатлѣніе произведетъ на него это открытіе.
-- Прекрасно! великолѣпно! роскошно! Это изумитъ хоть кого! И откуда ты достала все это? сказалъ Гарри.
-- Все изъ нашего сада, кромѣ персиковъ: мнѣ подарила ихъ старая Мистъ; они прямо изъ Флориды. Ну, что! Прошедшее лѣто ты смѣялся надъ моимъ сюрпризомъ. Желала бы я знать, что ты думаешь о мнѣ теперь?
-- Что я думаю! Я думаю, что ты удивительное созданіе -- настоящая чародѣйка!
-- Довольно, довольно! сядемъ за столъ: ты тамъ, а я здѣсь; и, открывъ клѣтку, висѣвшую въ букетахъ ламарковскихъ розъ, прибавила: -- маленькая Буттонь тоже будетъ съ нами.
Буттонъ, маленькая канарейка, съ чернымъ хохолкомъ, казалось вполнѣ понимала роль свою въ этой домашней сценѣ: она послушно вспорхнула на протянутый палецъ, и потомъ спокойно сѣла на краю одной изъ тарелокъ и клевала землянику.