На одномъ изъ совѣщаній, число желающихъ бѣжать оказалось столь значительнымъ, что невозможно было не возбудить подозрѣнія, и потому рѣшили раздѣлить всю партію на нѣсколько отрядовъ. Милли тоже рѣшилась бѣжать, изъ любви къ своему внуку, бѣдному маленькому Томтиту, совершенная беззаботность котораго представляла рѣзкій контрастъ съ ея серьезными, по искренними ласками и желаніями ему лучшаго. Для нея онъ служилъ единственнымъ напоминаніемъ о большой семьѣ, которая была оторвана отъ нея обыкновенными превратностями невольническаго счастія, и поэтому она прилѣпилась къ нему всею силою своей души. Относительно своихъ собственныхъ правъ, она бы охотно отказалась отъ нихъ, оставаясь въ положеніи, назначенномъ судьбою и терпѣливо перенося несправедливости и притѣсненія, какъ средства къ ея духовному исправленію.
Милли, на все смотрѣвшая глазами строгой христіанки, не столько сѣтовала на жестокость управленія Тома Гордона, сколько на страшное развращеніе нравовъ, которое онъ распространялъ по всей плантаціи.
Томтитъ, будучи живымъ и хорошенькимъ ребенкомъ, сдѣлался любимцемъ своего господина. Томъ постоянно имѣлъ его при себѣ и обходился съ нимъ такъ же ласково и съ такими же капризами, какими надѣляютъ любимую собачонку. Онъ находилъ особенное удовольствіе учить его пить и браниться, дѣлая это, повидимому, только для того, чтобъ видѣть развитіе такихъ способностей въ маленькомъ мальчикѣ. Милли, имѣвшая болѣе свободный доступъ къ Тому, чѣмъ другіе слуги, тщетно упрашивала его не развращать ея внука. Томъ смѣялся или бранился, смотря по настроенію духа, въ которомъ находился. Быть можетъ, она не рѣшилась бы бѣжать, еслибъ не счастливое, по ея понятіямъ обстоятельство, поставившее Томтига въ немилость у своего господина. За какую-то шалость, весьма свойственную ребяческому возрасту, Томтитъ былъ наказанъ съ жестокостію, соразмѣрною ласкамъ, которыми пользовался въ другое время. Находясь подъ вліяніемъ невыносимой боли и боязни, Томтитъ готовъ былъ бѣжать, куда угодно.
Совершенно неожиданно для бѣглецовъ оказалось, что довѣренный слуга Тома Гордона, Джимъ, былъ въ числѣ желавшихъ покинуть Южные Штаты. Этотъ человѣкъ, по своей особенной наглости, расторопности, хитрости и способности шутить, по этимъ качествамъ, нерѣдко встрѣчаемымъ между неграми, въ теченіе многихъ лѣтъ былъ первымъ фаворитомъ своего господина. Онъ никогда не нуждался ни въ деньгахъ, ни въ томъ, что можно было купить на деньги, и, сверхъ того, пользовался правомъ говорить безнаказанно дерзости и всякій вздоръ.
Одинъ изъ невольниковъ выразилъ удивленіе, что Джимъ при его превосходномъ положеніи рѣшается думать о побѣгѣ. Джимъ многозначительно покачалъ головой, согнулъ ее на бокъ и сказалъ:
-- Ваша правда, друзья: моему положенію можно позавидовать. Мы съ господиномъ живемъ за одно; у насъ все общее; но я бы желалъ отказаться отъ этого всего и имѣть что нибудь свое собственное. Кромѣ того, я до тѣхъ поръ не могу жениться, пока не увѣрюсь, что жена моя будетъ принадлежать мнѣ, а не кому нибудь другому. Вотъ чего я особенно желаю.
Заговорщики собирались каждую ночь въ лѣсахъ близь болота. Джимъ, пользуясь свободой уходить изъ дому и возвращаться по своему произволу, не страшился открытія причины своихъ отлучекъ; а если и спрашивали его, то онъ всегда имѣлъ какой нибудь основательный предлогъ. Надо сказать, что у этого человѣка ничего не было священнаго; если онъ посѣщалъ и даже довольно часто, религіозные митинги негровъ, то собственно для того, чтобъ имѣть возможность передразнить манеры, голосъ и слова замѣчательнаго на митингѣ лица, и этимъ угодить или господину своему или его низкимъ товарищамъ. Поэтому, каждый разъ, когда его спрашивали о причинѣ отсутствія, онъ отвѣчалъ, что быль на митингѣ.
-- Кажется, Джимъ, сказалъ Томъ однажды утромъ, находясь въ самомъ непріятномъ расположеніи: -- кажется, въ послѣднее время ты ничего больше не дѣлаешь, какъ только ходишь на митинги. Мнѣ это не нравится. Я этого не хочу. Ты непремѣнно наберешься на нихъ какой нибудь чертовщины, и потому я намѣренъ положить этому конецъ. Не смѣй ходить туда. Въ противномъ случаѣ я тебя...
Мы не станемъ упоминать, въ чемъ именно заключалась угроза, которую Томъ приводилъ въ исполненіе въ случаѣ неповиновенія. Джимъ поставленъ былъ въ крайне затруднительное положеніе. Еще одно собраніе въ лѣсу въ эту самую ночь было необходимо, и Джимъ употребилъ всѣ свои способности, чтобъ угодить господину. Никогда еще не дѣлалъ онъ такихъ отчаянныхъ усилій, чтобъ показаться забавнымъ. Онъ пѣлъ, плясалъ, ломался, смѣшивалъ предметы серьёзные съ пустыми и вызывалъ отъ зрителей непритворный смѣхъ. Для Тома, не знавшаго, что дѣлать съ временемъ и никогда не имѣвшаго времени заняться чѣмъ нибудь полезнымъ, такой человѣкъ, какъ Джимъ, былъ неоцѣненъ. Вечеромъ, лежа на балконѣ съ сигарою въ зубахъ, Томъ думалъ, что бы онъ сталъ дѣлать безъ Джима, а Джимъ, совершивъ великолѣпный подвигъ, въ свою очередь думалъ, не попроситься ли ему у господина отлучиться на какой нибудь часъ; но, вспомнивъ утреннее, положительное приказаніе не ходить на митинги, онъ самъ почувствовалъ, что это слишкомъ дерзко. Онъ отъ чистаго сердца помолился своему разсудку, единственному своему идолу, помочь ему въ послѣдній разъ. Уже онъ возвращался домой, торопясь поспѣть къ тому времени, когда господинъ его ложится спать, и надѣясь избѣжать вопроса о своемъ отсутствіи. Распоряженія всѣ были сдѣланы и между третьимъ и четвертымъ часомъ партія бѣглецовъ должна была выступить въ путь и къ утру пройти первую станцію дороги, ведущей къ свободѣ. Уже чувство совершенно новаго свойства начинало пробуждаться въ душѣ Джима, чувство болѣе серьёзное, степенное и мужественное, чѣмъ то, которое сопровождало его шутовскую жизнь: его грудь трепетала отъ странной, новой, непонятной надежды. Вдругъ, на самой границѣ плантаціи съ лѣсомъ, онъ увидѣлъ Тома Гордона, заведеннаго туда его злымъ геніемъ.
-- Вотъ такъ некстати, сказалъ Джимъ про себя: -- теперь, пожалуй, не скоро найдешься, что и отвѣтить.