-- Тиффъ, Тиффъ, ты доброе созданіе!-- но ты не понимаешь, что происходитъ въ душѣ моей. Изо дня въ день, я лежу здѣсь одна, а онъ Богъ знаетъ, гдѣ онъ? Пріѣдетъ на какой нибудь день, и опять его нѣтъ -- его дѣйствія непонятны для меня... О! какъ безразсудна я была, когда выходила за него! Да! что дѣлать!-- дѣвочки совсѣмъ не знаютъ, что значитъ замужство!-- Состарѣться въ дѣвицахъ я страшилась, и вытти за мужъ -- считала за счастье! Но сколько горя, сколько страданій испытала я! Переходя съ мѣсто на мѣсто, я до сихъ поръ не знаю, что значитъ спокойствіе; одно горе слѣдовало за другимъ, одна неудача за другой -- и почему?-- Нѣтъ! нѣтъ! я устала, мнѣ все надоѣло,-- даже самая жизнь.... нѣтъ! я хочу, я должна умереть!
-- Перестаньте отчаяваться, миссъ, сказалъ Тиффъ, съ горячностью.-- Потерпите немного.... Тиффъ приготовитъ чай, и дастъ вамъ напиться. Тяжело, я это знаю; но времена перемѣнчивы! Богъ дастъ, все поправится, мисиссъ, подрастетъ Тедди и будетъ помогать своей мама. Посмотрите! гдѣ вы найдете малютку, милѣе того, который лежитъ въ этой колыбели?-- сказалъ Тиффи, съ нѣжностью матери обращаясь къ колыбели, гдѣ маленькая, кругленькая красная масса возрастающаго человѣка начинала поднимать двѣ рученки и произносить невнятные звуки, какъ бы давая знать о своемъ существованіи и желаніи, чтобъ его замѣтили.
-- Поли, поди ко мнѣ, сказалъ онъ, опустивъ на полъ Тедди, вынулъ изъ люльки ребенка и долго, пристально и нѣжно смотрѣлъ на него сквозь стекла огромныхъ очковъ.-- Расправься, милочка мой!-- вотъ такъ! Какіе глазенки у него!-- мамины, мамины, какъ двѣ капли воды! О мой милый!-- Мисиссъ, посмотрите на него, сказалъ Тиффъ, положивъ ребенка подлѣ матери. Видали ли вы что нибудь милѣе этого созданія? Ха! ха! ха!-- Хочешь, чтобъ мама взяла тебя?-- возьметъ, возьметъ, моя крошечка! А Тиффъ между тѣмъ приготовитъ чай!
И черезъ минуту Тиффъ стоялъ уже на колѣняхъ, тщательно укладывая подъ очагомъ концы обгорѣлыхъ сучьевъ и раздувая огонь; поднявшееся облако бѣлой золы обсыпало и курчавую голову негра и красный платокъ его, какъ снѣжными хлопьями; между тѣмъ Тедди дѣятельно занимался выдергиваньемъ иголокъ изъ какого-то вязанья, висѣвшаго подлѣ очага. Раздувъ огонь, Тиффъ поставилъ на очагъ закоптѣлый чайникъ, потомъ всталъ и увидѣлъ, что бѣдная больная мать крѣпко прижимала къ груди своей младенца и тихонько плакала. Въ эту минуту, нестройная, угловатая, непривлекательная фигура Тиффа, съ его длинными костлявыми руками, съ его краснымъ платкомъ, накинутымъ на плечи, казалась черепахой, стоявшей на заднихъ лапахъ. Больно было ему смотрѣть на эту сцену... Онъ снялъ очки и отеръ крупныя слезы, невольно выступившія ла его глаза.
-- Ахъ Боже мой! Что это дѣлаетъ Тедди!-- ай! ай! ай! онъ выдергиваетъ иголки изъ рукодѣлья миссъ Фанни. Не хорошо, не хорошо,-- Тиффу стыдно за васъ... И вы это дѣлаете, когда мама ваша больна. Вы забыли, что надо быть умницей, иначе Тиффъ и сказочекъ не будетъ говоритъ! Оставьте же; сядьте вотъ на этотъ чурбанъ;-- это такой славный чурбанъ; посмотрите, какой хорошенькій мохъ на немъ! Ну вотъ такъ; сидите же смирно; дайте покой мама.
Ребенокъ, какъ будто очарованный вліяніемъ стараго Тиффэ, открылъ свои большіе, круглые, голубые глаза, и сидѣлъ на чурбанѣ спокойно и съ покорнымъ видомъ, въ то время, какъ Тиффъ отъискивалъ что-то въ сундукѣ. Дневной свѣтъ въ это время быстро уступалъ свое мѣсто вечернему сумраку. Тиффъ вынулъ изъ сундука пукъ лучины, и воткнувъ одну изъ нихъ въ разщелину другаго чурбана, стоявшаго подлѣ очага, засвѣтилъ ее, проговоривъ: теперь повеселѣй будетъ! Послѣ того онъ снова сталъ на колѣни, и началъ раздувать уголь, который, какъ и вообще сосновый уголь, когда никто его не раздувалъ, постоянно хмурился и казался чернымъ. Тиффъ раздувалъ сильно, не обращая вниманіе на облако золы, которая, окружая его, ложилась на рѣсницы и балансировала на кончикѣ носа. "А славная грудь у меня, сказалъ онъ: мнѣ бы хорошо быть кузнецомъ! Я бы нѣсколько дней сряду раздувалъ огонь въ горнѣ. Удивляюсь, почему такъ долго не возвращается миссъ Фанни?"
Тиффъ всталъ, и, поглядывая на кровать, чрезвычайно осторожно и почти на цыпочкахъ подошелъ къ грубой двери, приподнялъ за веревочку щеколду, отворилъ до половины и вышелъ на крыльцо.
Вышедъ вмѣстѣ съ нимъ, мы бы увидѣли, что маленькая хижинка стояла одиноко, въ глуши дремучаго сосноваго лѣса, примыкавшаго къ ней со всѣхъ сторонъ. Тиффъ простоялъ на крыльцѣ нѣсколько секундъ, вглядываясь въ даль съ напряженнымъ слухомъ. Но ничего не было слышно; ничего, кромѣ унылаго завыванья вѣтра, свободно гулявшаго по вѣтвямъ сосноваго лѣса, и производившаго печальный, однообразный, плачевный, неопредѣленный звукъ.
-- Эти сосны вѣчно говорятъ между собою, сказалъ Тиффъ про себя.-- Вѣчно шепчутся; а о чемъ?-- Богъ знаетъ! никогда не скажутъ того, что хочется знать человѣку. Чу! Это голосъ Фокса! Это она!-- сказалъ Тиффъ, заслышавъ веселый громкій дай собаки, далеко разносившійся но лѣсу.-- Это она! Фокси! Фокси! ну что, привела ли ты миссъ Фанни?-- говорилъ онъ, лаская косматую собаку, прибѣжавшую къ нему изъ чащи лѣса. Ахъ ты негодная! зачѣмъ же ты убѣжала отъ своей госпожи? -- Слышишь! что тамъ такое?
За высокими соснами весело распѣвалъ звучный, чистый голосъ: