ГЛАВА VIII.
СТАРИКЪ ТИФФЪ.
-- Какъ ты думаешь, Тиффъ, пріѣдетъ ли онъ сегодня?
-- Богъ знаетъ, мисиссъ; Тиффъ не можетъ сказать. Я выглядывалъ за дверь. Не видать ничего и не слыхать.
-- Ахъ, какъ это скучно!-- какъ тяжело! какъ долго тянется время!
Говорившая эти слова,-- изнуренная, слабая женщина, повернулась на изорванной постелѣ и, судорожно перебирая пальцами, пристально смотрѣла на грубыя, неоштукатуренныя потолочныя балки. Комната имѣла неопрятный грязный видъ. Домикъ былъ срубленъ изъ простыхъ сосновыхъ бревенъ, смазанныхъ въ пазахъ глиной и соломой. Нѣсколько маленькихъ стеколъ, расположенныхъ въ рядъ и вставленныхъ въ небольшія отверстія одного изъ бревенъ, служили окнами. Въ одномъ концѣ стоялъ простой кирпичный очагъ, подъ которымъ слабо тлѣли уголья отъ сосновыхъ шишекъ и хвороста, подернутые сѣроватымъ слоемъ золы. На полкѣ, устроенной надъ очагомъ, стояла разная посуда, полуразбитый чайникъ, стаканъ, нѣсколько аптечныхъ стклянокъ и свертковъ, крыло индюшки, значительно истертое и избитое отъ частаго употребленія, нѣсколько связокъ сушеной травы, и наконецъ, яркоокрашенная, фаянсовая кружка, съ букетомъ полевыхъ цвѣтокъ. По стѣнѣ, на гвоздикахъ, висѣли различные женскіе наряды -- различныя дѣтскія платья, между которыми мѣстами проглядывало потертое, грубое мужское платье.
Женщина, лежавшая на жесткой, оборванной постелѣ, была когда-то очень не дурна собой. Она имѣла прекрасную нѣжную кожу, мягкіе и кудрявые волосы, томные голубые глаза, маленькія, топкія, и какъ перлъ прозрачныя руки. Но темные пятна подъ глазами, тонкія блѣдныя губы, яркій, сосредоточенный румянецъ, ясно говорили, что, чѣмъ бы она ни была до этой поры, но дни ея существованія были сосчитаны. Подлѣ ея кровати сидѣлъ старый негръ, въ курчавыхъ волосахъ котораго рѣзко пробивалась сѣдина. Его лицо принадлежало къ числу безобразнѣйшихъ лицъ чернаго племени; оно казалось бы страшнымъ, еслибъ въ тоже время не смягчалось какимъ то добродушіемъ, проглядывавшемъ во всѣхъ его чертахъ. Его щеки цвѣта чернаго дерева, съ приплюснутымъ широкимъ, вздернутымъ носомъ, съ ртомъ ужасныхъ размѣровъ, ограничивались толстыми губами, прикрывавшими рядъ зубовъ, которымъ позавидовала бы даже акула. Единственнымъ украшеніемъ его лица служили большіе, черные глаза, которые, въ настоящую минуту, скрывались подъ громадными очками, надѣтыми почти на самый конецъ носа; сквозь эти очки онъ пристально смотрѣлъ на дѣтскій чулокъ, штопая его съ необычайнымъ усердіемъ. У ногъ его стояла грубая колыбель, выдолбленная изъ камеднаго дерева на подобіе корыта, и обитая ватой и обрывками фланели; въ этой колыбели спалъ ребенокъ. Другой ребенокъ, лѣтъ трехъ, сидѣлъ на колѣняхъ негра, играя сосновыми шишками, сучками и клочьями мха. Станъ стараго негра, при среднемъ ростѣ, былъ сутуловатъ; на плечи наброшенъ былъ кусокъ красной шерстяной матеріи, какъ набрасываютъ старухи негритянки шейный платокъ;-- въ этомъ кускѣ фланели торчали двѣ-три иголки съ черными нитками изъ грубой шерсти. Штопая чулокъ, онъ, то убаюкивалъ ребенка въ колыбели, то ласкалъ и занималъ разговоромъ другаго, сидѣвшаго у него на колѣняхъ.
-- Перестань, Тедди! Сиди смирно!-- ты знаешь, что мама нездорова, а сестра ушла за лекарствомъ! Сиди-же смирно: -- Тиффи тебѣ пѣсенку споетъ.... Слышишь! не шали! эта иголка оцарапаетъ пальчикъ... вотъ видишь, такъ и есть!-- бѣдненькій пальчикъ!... Перестань, перестань! Играй своими игрушками... папа привезетъ тебѣ гостинца.
-- О Боже мой!-- произнесла больная:-- мнѣ тяжело! я умираю!
-- Господь съ вами, мисиссъ! сказалъ Тиффъ, оставляя чулокъ, и, поддерживая одной рукой ребенка, другой поправилъ и разгладилъ одѣяло и постельное бѣлье.-- Зачѣмъ умирать! Господь съ вами, мисиссъ; черезъ нѣсколько дней мы поправимся. Въ послѣднее время у меня много было работы, а между тѣмъ дѣтское платье пришло въ безпорядокъ; починки накопилась цѣлая груда. Посмотрите вотъ на это, сказалъ онъ, поднимая кусокъ красной фланели, украшенной черной заплаткой: -- это дира, теперь она не увеличится, а между тѣмъ для дома оно и очень годится: оно сбережетъ Тедди новенькое платье. Понемногу я перештопаю чулочки; потомъ починю башмачки Тедди, а къ завтрашнему дню поправлю его одѣяльцо. О! вы только позвольте мнѣ! я докажу вамъ, что вы не даромъ держите стараго Тиффа,-- и чорное лицо Тиффа, безъ того уже маслянистое, становилось еще маслянистѣе, когда онъ произнесъ эти слова, и когда черты его выражали желаніе успокоить свою госпожу.