Фамилія, которую даже нищета не могла заставить отбросить свою гордость, была въ величайшей степени оскорблена такимъ бракомъ, и еслибъ въ раззоренномъ имѣніи оставалась какая нибудь частица на долю дочери, то, безъ всякаго сомнѣнія, ее лишили бы этой частицы. Единственный клочекъ приданаго, который отдѣлился вмѣстѣ съ ней отъ ея родительскаго крова, состоялъ изъ живаго существа, котораго ничто не могло оторвать отъ своей молодой госпожи. Мать дѣвочки, по отдаленному колѣну, происходила отъ одной изъ извѣстнѣйшихъ фамилій въ Виргиніи, и Тиффъ былъ ея слугой. Съ сердцемъ, исполненнымъ воспоминаній о величіи Пейтоновъ, съ обычнымъ смиреніемъ и покорностью судьбѣ, Тиффъ послѣдовалъ за новобрачной. Онъ рѣшился покориться господину, котораго считалъ далеко ниже себя во всѣхъ отношеніяхъ. При всей своей неблаговидности, при всей темнотѣ своей кожи, Тиффъ никогда не позволялъ себѣ сомнѣваться, что честь Пейтоновъ ввѣрена исключительно его охраненію. Въ его глазахъ молодая госпожа была тоже, что и мистриссъ Пейтонъ,-- ея дѣти были дѣти Пейтоновъ; даже небольшой кусокъ фланели, которымъ обита была колыбель изъ камеднаго дерева, принадлежала Пейтонамъ; что же касалось до него самого, то онъ былъ -- Тиффъ Пейтонъ. Эта мысль согрѣвала и утѣшала его въ то время, когда онъ послѣдовалъ за новобрачной госпожей и находился при ней втеченіе всего періода пониженія ея съ одной ступени на другую по лѣстницѣ благоденствія. На мужа ея онъ смотрѣлъ съ видомъ покровительства, съ вѣжливымъ пренебреженіемъ. Онъ желалъ ему добра; онъ считалъ благоразумнымъ и приличнымъ улыбаться всѣмъ его дѣйствіямъ; но, въ минуты откровенности, Тиффъ выразительно приподнималъ свои очки и высказывалъ свое тайное мнѣніе, что отъ подобныхъ людей немного можно ждать хорошаго. И, дѣйствительно, странная и безпрестанная перемѣна занятій Джона Криппса, его страсть къ странствующей жизни, къ переселеніямъ съ одного мѣста на другое, оправдывали въ нѣкоторой степени негодованіе стараго негра. Каррьера Криппса, по части промышленности, ограничивалась желаніемъ пріобрѣсть немногое изъ всего и весьма многое изъ ничего. Онъ начиналъ изучать два или три ремесла одно за другимъ; вполовину научился выковывать лошадиныя подковы, испортилъ два, три архитекторскихъ плана, пробовалъ занять мѣсто почтаря, учреждалъ пѣтушьи бои и держалъ собакъ для отъискиванія бѣглыхъ негровъ. Но постепенно отставалъ отъ этихъ призваній, какъ унизительныхъ, по его понятіямъ, для всякаго порядочнаго человѣка. Послѣднее предпріятіе, которымъ онъ занялся, внушено ему было успѣхами одного янки, странствующаго разнощика, который, не зная, куда дѣваться ему съ назначенными для продажи, но попорченными и никѣмъ не покупаемыми товарами, увѣрилъ его, что онъ обладаетъ еще, такъ сказать, не початымъ, неразвернувшимся талантомъ къ торговлѣ, и бѣдный Джонъ Криппсъ, не знавшій ни таблицы сложенія, ни умноженія, сводившій свои счеты на пѣтушьихъ бояхъ не иначе, какъ по пальцамъ или по черточкамъ, назначаемымъ мѣломъ на задней сторонѣ дверей, въ самомъ дѣлѣ повѣрилъ, что наконецъ-то ему открылось его настоящее призваніе. Къ тому же этотъ новый образъ жизни, требующій безпрерывнаго передвиженія съ мѣста на мѣсто, вполнѣ согласовался съ его неусидчивыми наклонностями. Хотя онъ и покупалъ постоянно все то, чего не могъ впослѣдствіи продать, и терялъ много на всемъ, что продавалъ, не смотря на то онъ поддерживалъ ложное убѣжденіе, что велъ свое дѣло удачно, потому что въ карманахъ его отъ времени до времени брянчали монеты, и потому еще, что кругъ небольшихъ тавернъ, въ которыхъ онъ могъ пить и ѣсть, увеличился значительно. У него былъ источникъ, никогда не измѣнявшій ему, даже и въ то время, когда всѣ другіе источники совершенно высыхали: этотъ источникъ заключался въ неистощимой изобрѣтательности и преданности стараго Тиффа. Дѣйствительно, Тиффъ казался однимъ изъ тѣхъ созданій, которыя одарены до такой степени превосходнѣйшею смѣтливостью, сравнительно предъ другими, подобными себѣ существами, что никогда не затрудняются въ пріобрѣтеніи предметовъ первой потребности. Рыба всегда клевала на удочку Тиффа, тогда какъ къ крючкамъ другихъ она и не подходила. Куры постоянно клали яйца для Тиффэ, и возвѣщали ему о своемъ подвигѣ веселымъ кудахтаньемъ. Индѣйскіе пѣтухи постоянно встрѣчали его громкими криками, распускали хвосты и показывали выводки своихъ пушистыхъ птенцовъ. Всякаго рода дичь, бѣлки, кролики, зайцы, тетерева и куропатки съ удовольствіемъ бросались въ его капканы и силки, такъ что тамъ, гдѣ другой умеръ бы съ голода, Тиффъ съ самодовольствіемъ озирался кругомъ, глядя на всю природу, какъ на свою кладовую, въ которой всѣ жизненные припасы прикрывались пушистымъ перомъ или мѣхомъ, ходили на четырехъ ногахъ, и, повидимому, нарочно берегли себя до той минуты, когда потребуются на жаркое. Такимъ образомъ, Крип съ никогда не возвращался домой безъ полной увѣренности, что его ожидаетъ вкусное блюдо, возвращался съ этой надеждой даже въ то время, когда пропивалъ въ тавернѣ послѣднюю четверть доллара. Это нравилось Криппсу, согласовалось вполнѣ съ его наклонностями. Онъ воображалъ, что Тиффъ исполнялъ свою обязанность, и отъ времени до времени привозилъ ему несходившіе съ рукъ бездѣлушки, въ видѣ признательности за трудолюбіе и усердіе. Очки, въ которыхъ Тиффъ красовался, поступили въ его собственность этимъ путемъ; и хотя для всѣхъ очевидна было, что стекла въ подаренныхь очкахъ были вырѣзаны изъ простаго стекла, но Тиффъ находился въ счастливомъ нвѣдѣніи относительно ихъ невыпуклости, и въ болѣе счастливомъ положеніи, но которому его здоровое, неповрежденное зрѣніе вовсе не требовало стеколъ. Это было только аристократической слабостью въ Тиффѣ. Очки онъ считалъ неотъемлемой принадлежностью и украшеніемъ всякаго джентльмена, и самымъ вѣрнымъ признакомъ именно такого джентльмена, который принадлежалъ "къ одной изъ самыхъ старинныхъ фамилій въ старой Виргиніи." Онъ считалъ ихъ приличнымъ выраженіемъ его многотрудныхъ и многоразличныхъ обязанностей, къ числу которыхъ, какъ читатель, вѣроятно, замѣтилъ, относились и женскія рукодѣлья. Тиффъ умѣлъ штопать чулки, какъ никто въ цѣломъ округѣ; умѣлъ кроить всякаго рода дѣтскія платья, умѣлъ починивать и шить; все это онъ дѣлалъ охотно, безъ принужденія, находилъ въ этомъ даже особенное удовольствіе.
Тиффъ былъ вообще веселый малый, не смотря на многія горести, выпавшія на его долю. Въ натурѣ его столько было маслянистаго обилія, такой избытокъ физическаго наслажденія существованіемъ, что величайшее несчастіе производило въ его обыкновенномъ настроеніи духа весьма незначительное пониженіе, рѣдко доходившее до легкаго унынія. Съ самимъ съ собою онъ находился въ самыхъ счастливыхъ дружественныхъ отношеніяхъ; онъ нравился самому себѣ, онъ вѣрилъ въ самого себя, и когда никто не ободрялъ его ласковымъ словомъ, онъ гладилъ себя по плечу и говорилъ: Тиффъ, ты славный малый, я люблю тебя. Рѣдко проходила минута, чтобъ онъ не бесѣдовалъ съ самимъ собою, разнообразя разговоры свои или веселыми припѣвами какой нибудь пѣсни, или спокойнымъ, легкимъ смѣхомъ. Въ тѣ дни, когда Тиффъ испытывалъ особенное самодовольствіе, онъ смѣялся чрезвычайно много. Онъ смѣялся, когда показывались изъ земли первые побѣги посаженныхъ имъ сѣмянъ; смѣялся, когда послѣ бури показывалось солнце; смѣялся надъ множествомъ предметовъ, въ которыхъ ничего не было смѣшнаго; все ему нравилось, изъ всего умѣлъ онъ извлечь удовольствіе. Въ минуты затрудненія и замѣшательства, Тиффъ обращался къ самому себѣ и въ самомъ себѣ находилъ адвоката, вѣрно хранившаго всѣ его тайны.
При настоящемъ случаѣ, онъ не безъ внутренняго негодованія осматривалъ остатки одного изъ лучшихъ цыплятъ своихъ, котораго намѣревался подавать, по кусочкамъ, своей госпожѣ, и онъ старался облегчить свою душу маленькой бесѣдой съ самимъ собою:
-- Все это, говорилъ онъ про себя, поглядывая то съ сожалѣніемъ на остатки цыпленка, то съ пренебреженіемъ на новоприбывшаго: -- все это будетъ поѣдено. Лучше было бы убить для него стараго каплуна. Гораздо было бы лучше: каплунъ и гораздо пожостче. А теперь поневолѣ долженъ подать ему лучшаго цыпленка; бѣдная госпожа будетъ только посматривать, какъ онъ его съѣстъ. Странныя эти женщины! Къ чему онѣ такъ гонятся за мужьями? Какъ будто лучше ихъ ничего на свѣтѣ и быть не можетъ! Забавно смотрѣть, какъ онъ хорахорится, а она, бѣдняжка, не можетъ наглядѣться на него. Ну, нечего дѣлать! отправляйся, мой голубчикъ,-- и онъ поставилъ на уголья сковороду, на которой вскорѣ зашипѣлъ и затрещалъ цыпленокъ. Выдвинувъ столъ, Тиффъ накрылъ его для ужина. Кромѣ цыпленка, на очагѣ стоялъ кофейникъ, выпуская изъ себя клубы ароматическаго пара, и въ горячей золѣ пеклось нѣсколько картофелинъ. Между тѣмъ Джонъ Криппсъ дѣятельно объяснялъ своей женѣ выгодную торговую сдѣлку, которая такъ благотворно дѣйствовала на его настроеніе духа.
-- Вотъ видишь ли, Сю; въ этотъ разъ я побывалъ въ Ралэйгѣ и встрѣтилъ тамъ молодца, который ѣхалъ изъ Нью-Норка, или Нью-Орлеана, или, словомъ, откуда-то изъ Сѣверныхъ Штатовъ.
-- Нью-Орлеанъ, кажется, не принадлежитъ къ Сѣвернымъ Штатамъ, боязливо замѣтила его жена.
-- Это все равно;-- словомъ изъ какого-то Нью-Штата! Пожалуйста, Сю, не прерывайте меня.
Еслибъ Криппсъ могъ увидѣть свирѣпые взгляды, которые Тиффъ въ эту минуту бросалъ на него сквозь очки, онъ затрепеталъ бы. Но, кромѣ ужина, Криппсъ ничего не видалъ передъ собой и спокойно продолжалъ свой разсказъ.
-- Этотъ молодецъ везъ партію дамскихъ шляпокъ самой послѣдней моды. Онъ получилъ ихъ изъ Парижа, столицы Европы; и продалъ мнѣ почти за даромъ. Ахъ, если бы ты посмотрѣла на нихъ, просто прелесть. Постой, я выну и покажу тебѣ. Тиффъ! свѣти сюда!
И Тиффъ взялъ зажженную лучину съ видомъ скептика и съ пренебреженіемъ; между тѣмъ Криппсъ раскупорилъ ящикъ и вынулъ изъ него партію шляпокъ, повидимому самаго стараго фасона, который былъ въ модѣ тому лѣтъ пятьдесятъ.