Лев, рыча, взволнованно шагал по клетке. Бока его. вздымались, как меха. С истерическим, кошачьим воплем кружилась в своей клетке пантера. Черный орел-стервятник с приподнятыми крыльями и густыми перьями, похожий на мрачного господина в плаще и брюках «гольф», озабоченно ходил у самой решетки. Я ничего не понимал.
И вдруг я увидел, что взоры обитателей всех клеток направлены в одну сторону. В конце аллеи показался человек с ведрами в руках. Все стало ясно: час кормежки.
Шум усиливался. Странное чувство охватило меня при виде мяса в ведре: волнение зверей передалось и мне. Я задвигал челюстями, глотая слюну. Я едва овладел собой, чтобы не броситься навстречу человеку. Невольно я протянул руку к ведру, но человек недоуменно и мрачно посмотрел на меня. Звериный шум и рев сменились чавканьем и урчаньем. Я завидовал зверям. Что мне от моей свободы? Что дает она мне?… И вдруг дикая, отчаянная мысль пришла мне в голову: добыть во что бы то ни стало кусок мяса. Вырвать его у кого-нибудь из зверей! Людей поблизости не было. Скорей! Скорей! Надо торопиться. Звери едят быстро. Волк глотал, давясь, почти не разжевывая. Орел-стервятник глотал куски вместе с костями. И только лев, вытянув передние лапы, в позе сфинкса, спокойно, по-барски жевал, сладко зажмурившись. Огромный кусок мяса лежал почти у самой решетки. Я нырнул под барьер, ограждающий зрителей от зверей, выжидая подходящего момента. Нужна палка с крючком, но где ее достать? Время идет… Львиная порция уменьшается. Я готов грызть решетку. А может, протянуть руку? Но это значит потерять ее. Но уйти я тоже не могу! Не в силах! Звериная зависть овладела мною. С безумной яростью уставился я в глаза льва. Он словно дразнит меня, смакуя каждый (кусок, облизывается окровавленным языком. «Отдай! Отдай!» – настойчиво, не спуская со зверя глаз, шепчу я. И вдруг лев перестал жевать, сурово уставившись на меня человеческим взглядом. Взоры наши встретились. Медленно и угрожающе я надвигался на него. Лев вздрогнул. Грива его стала подыматься дыбом, голова пухнуть, расти, казалось, о/на заполнила собой всю клетку. Не сводя взгляда со зрачков льва, я продолжал наступать: ближе, ближе к решетке. Из раскрытой кровавой пасти зверя вырвался храп. Обнажились страшные клыки. Я чуть пригнулся, будто для прыжка. Лев беспокойно застучал хвостом по полу. Огромные глаза его тревожно округлились. Он чуть попятился. Глухо вскрикнув, я ринулся вперед. Лев отпрянул. Воспользовавшись моментом, я быстро просунул руку в решетку, но тут же отдернул ее. Лев рванулся к руке. Мясо осталось за решеткой…
Позади себя я услышал добродушный смешок. Обернулся. Человеку не больше тридцати лет. Он в черном пальто, в рабочем кепи, Он улыбается черными, бархатными, несколько грустными глазами. Этого человека я вижу впервые, но есть что-то очень знакомое во всем его облике. Он тоже смотрит на меня с любопытством. С минуту мы стояли, уставившись друг на друга.
– Гипнозом занимаетесь? – мягко заговорил человек по-русски.
– Русский?! – радостно воскликнул я.
– Арон Филанский, – отрекомендовался он, протягивая мне руку.
Мы познакомились. Не оправившись еще от гипнотического сеанса со львом и ошалев от встречи с соотечественником, я торопливо, сбиваясь и заикаясь, рассказал Арону Филанскому причину пребывания моего в Париже. Однако, боясь показаться попрошайкой, я умолчал и о своем катастрофическом положении, и о ночевке в саду.
– Все это знакомо мне, – тихо вздохнул он. – Но меня выручает то, что у меня есть профессия, – я чиню в мастерской пишущие машинки. Ну, а вам с; вашей профессией здесь делать нечего. Вам надо бежать отсюда… Бежать!
Разговаривая, мы вышли из сада и очутились у остановки трамвая.