– Я сомневаюсь, – продолжал мой новый знакомый с добродушной иронией, – чтобы у вас были деньги в банке. Единственно, чем могу помочь вам, – это избавить вас от расходов на комнату… Перебирайтесь ко мне на чердак.
Я растерялся. При мысли о крове у меня забилось сердце. Кажется, вечность прошла с тех пор, как я спал под крышей. Подошел трамвай. Арон ждал ответа. И тут я совершил нелепую, безумную ошибку. Я отказался от предложения Арона. Ложный стыд, боязнь очутиться на положении нищего и мысль, что присутствие мое стеснит Арона, удержали меня от согласия. Я рванулся за трамваем, но уже было поздно.
– Сделикатничал, матросюга! – бесновался я, осыпая себя отборнейшей бранью. – Сдрейфил, болван!
Злоба разъедала сердце. Ярость душила меня. Я шел, натыкаясь на людей. Меня толкали, ругали, бросали на меня свирепые взгляды. Кажется, никогда в жизни не испытывал я к себе такой ненависти, как в этот момент. Мне, утопающему, бросили спасательный круг, а я, безумец, оттолкнул его… Я даже не догадался спросить адрес Арона. В моем матросском лексиконе нехватает слов. Кара, которую я должен принять сегодня за свой поступок, не пугает меня.
– Подыхай, подыхай, как собака. Дураку – дурацкая смерть!
Сад. Статуи. Огромное белое здание «Лувр». Народ входит н выходит. Машинально вхожу и я. Огромные комнаты сплошь уставлены статуями, увешаны картинами. Посетителей много. Они бродят по комнатам, говорят полушопотом. Здесь тепло и сухо. Но что толку! Ночевать все равно придется на улице. Что мне до этих безделушек? Меня не покидает мысль об Ароне. Не откажись я от его любезности, я был бы спасен… Под его кровом я бы согрелся, пришел в себя и с его помощью выбрался бы из этого Парижа. Но Арон исчез. Исчез навсегда. Сверкнул, как падающая с неба звезда.
Меня раздражают люди. Они останавливаются у картины, изображающей умирающего человека, но совершенно равнодушно проходят мимо меня, умирающего от голода и лишений.
Небольшая комната. Посреди белая статуя нагой женщины и скамья, покрытая красным бархатом. Наконец-то есть где и посидеть, Как подкошенный, я опускаюсь на скамью. Растянуться бы! Но рядом сидят люди, в каком-то благоговейном молчании вытаращив глаза на статую. Мне непонятна эта торжественная тишина. Угрюмо подымаю глаза. Нагая стройная фигура. Одна рука отбита у самого плеча, другая висит обрубком. У этой женщины тонкие черты лица и хитрое выражение глаз. Не нравится она мне. Шельма! С трудом разбираю надпись: «Венера Милосская»…
…Туман, опускаясь с потолка на голову статуи, быстро заволакивает всю фигуру… Голова моя падает на грудь. Громко всхрапнув, просыпаюсь. Слышу злобный шопот… Негодующие взоры. Оказывается, я захрапел.
Париж сверкал огнями, когда я оставил Лувр. Как ни был подготовлен я к этой ночи, я вздрогнул.