-- Я знаю, что вы всемогущи, милостивый государь, но я вас не люблю и не могу любить. Я должна вам сказать, что, действительно, де Бирон -- мой любовник. Вы сами вынудили у меня это признание; он мне дороже жизни и нас не разлучат ни ваша любовь, ни ваши никакие угрозы! (Он тоже вскочил в ярости).

-- Помните, сударыня, что вы не избегнете моего мщения, если кому-либо передадите сегодняшний наш разговор.

Мадам де Стэнвиль высвободила меня потом из моей темницы, и, обнимая меня, сказала:

-- Я не знаю, мой друг, каковы будут последствия всего этого, но все же мы, в конце концов, избавились от него, а это уже само по себе счастье.

Любя друг друга и вооружившись мужеством, можно пренебречь положительно всем. Шоазель каким-то образом узнал, что я был свидетелем их разговора и ничего не сказал по этому поводу, но зато выказал свою ярость иным образом.

Однажды ночью, выходя пешком из ворот дома мадам де Стэнвиль, я был оглушен ударом, который нанес мне огромной дубиной человек, спрятавшийся за камень и поджидавший меня около Бурбонского дворца. К счастью, удар пришелся по полям моей шляпы и только скользнул слегка по плечу. Я схватил шпагу и нанес этому человеку удар, который, кажется, можно было назвать довольно метким; из-за угла выскочили еще двое и бросились на помощь своему товарищу. Но в эту минуту показалась карета, сопровождаемая несколькими лакеями с факелами; это спасло меня и обратило в бегство моих преследователей. Я говорил об этом на следующий день с начальником полиции Сартином; он выказал мнение, что это были обыкновенные пьяницы и посоветовал мне лучше молчать об этом. Все эти препятствия и постоянная опасность, в которой мы находились, наконец, повлияли на мадам де Стэнвиль, и мы стали видеться реже. Ее влечение ко мне прошло, и несколько месяцев спустя мы с ней были только приятелями -- я был искренним и преданным ее другом, любившим ее от всей души, но примирившийся со своим положением, так как я уже давно предвидел, чем все это должно было кончиться.

Король в это время дал мне герцогский титул, но, чтобы не назваться именем отца или моих дядей, я стал называться Лозеном.

Я не переставал, однако, видеться с мадам де Стэнвиль. Она провела довольно много времени вне Парижа, так как уезжала в Лоррен со своим мужем, который тоже перестал меня ревновать, так как я посещал их уже не так часто, и к тому же, мы оба были теперь осторожнее, хотя, несмотря на это, я не переставал принимать искреннее участие в судьбе этой женщины. Однажды, я нашел ее всю в слезах и в таком горе, что я пристал к ней с расспросами, и она откровенно мне созналась, что любит Клэрваля и взаимно любима им. Она уже тысячу раз говорила сама себе все, что сказал я теперь ей по поводу ее позорной любви, которая могла повлечь за собой ужасные последствия. Я решил обратить ее опять на путь истинный, уговаривал и усовещивал, но она давала мне обещания исправиться и сама не держала этих обещаний. Я не мог примириться с тем, что эта особа, столь близкая моему сердцу, губит себя. Я позвал к себе Клэрваля и растолковал ему всю опасность, которая грозит ему и мадам де Стэнвиль; ответы его на мои вопросы вполне меня удовлетворили. Он отвечал с большим достоинством и очень благородно:

-- Милостивый государь, -- сказал он мне, -- если бы дело шло только обо мне, я рисковал бы, чем угодно, так как одно ласковое слово мадам де Стэнвиль вознаградило бы меня за потерю жизни -- нет такой жертвы, которой бы я не принес ради нее, но если дело идет о ней самой и о ее безопасности, я готов последовать всякому совету, который вы дадите мне, благодаря которому я могу устранить с ее пути все неприятности.

К сожалению, он также не исполнил свои обещания. Вскоре возникли различные подозрения о их связи. Герцог Шоазель и мадам де Граммон сделали все возможное, чтобы добиться от меня каких-либо сведений по этому поводу, но, конечно, все напрасно, так как я оставался верен ей до конца. Я старался запугать ее той грозной тучей, которая надвигалась над ее головой, но она нисколько не испугалась этого и только отдала мне все свои бумаги на хранение.