Грант[4] развернул свою армию у Питсбург-Лендинга с рекой в тылу и двумя игрушечными пароходами в качестве средств сообщения с восточным берегом, куда от Нэшвилла на соединение с ним направлялся генерал Бьюэлл[5] с тридцатью тысячами солдат. Задавался вопрос: почему генерал Грант до появления Бьюэлла занял неприятельский берег реки перед лицом превосходящих сил? Бьюэлл был далеко; возможно, Грант устал ждать. Джонстон, безусловно, устал, поскольку хмурым утром 6 апреля, когда передовая дивизия Бьюэлла встала на бивак возле небольшого города Саванна в восьми-десяти милях ниже по течению, войска Конфедерации, за два дня до того выдвинувшиеся из Коринфа, напали на авангардные бригады Гранта и уничтожили их. Грант был в Саванне, но поспешил к Питсбург-Лендингу для моральной поддержки. Он успел вовремя, чтобы найти свой лагерь в руках неприятеля, а остатки своей разбитой армии - прижатой к непреодолимой реке. Я уже рассказал, как новости об этом деле пришли к нам в Саванну. Их принёс ветер - курьер, который не бывает щедр на подробности.
III
На противоположном от Питсбург-Лендинга берегу реки Теннесси есть несколько невысоких голых холмов, частично окружённых лесом. В сумерках 6 апреля тысячи глаз - многие из которых потемнеют задолго до захода солнца, - с другого берега жадно наблюдали, как это открытое место вдоль и поперёк расчерчивалось длинными тёмными линиями. Эти линии были полками передовой дивизии Бьюэлла, которая, двигаясь от Саванны через местность, представлявшую собой сплошные болота и непроходимые низины с полосами буйных зарослей, появилась на сцене действия на последнем дыхании, со стёртыми ногами, ослабевшая от голода. Это была ужасная гонка; некоторые полки потеряли треть своего состава от усталости, солдаты падали, как будто подстреленные, и лежали, чтобы не спеша выздороветь или умереть. Место, куда они попали, не внушало моральной уверенности, которая лечит физическую усталость. Правда, воздух был полон грохота, и земля дрожала под ногами, и если верна теория о превращении силы, эти солдаты накапливали энергию от каждого взрыва, который окатывал их тела своими волнами. Возможно, эта теория может лучше объяснить невероятную стойкость солдат в битве. Но перед глазами был только повод для отчаяния.
Перед нами текла бурная река, измученная падающими снарядами, местами скрытая голубой пеленой низко стелющегося дыма. Два пароходика хорошо исполняли свои обязанности. Они приходили к нам пустыми, а когда возвращались, то были набиты до отказа и так низко сидели в воде, что грозили перевернуться. Дальнюю кромку воды не было видно; пароходы выходили из мрака, подбирали пассажиров и исчезали в темноте. Но на высотах ярко пылала битва, каждую секунду загорались и гасли тысячи огней. Небо было полно красками, на фоне которых ветви деревьев казались чёрными. То здесь, то там вдруг вспыхивало пламя - одно или сразу дюжина. Нас приветствовали полосы летящего огня. Они гасли в слепящих вспышках и свирепых клубах дыма. Они сопровождались своеобразным металлическим звоном разрывающихся снарядов, а за ним следовало музыкальное жужжание падающих на землю осколков, которые заставляли нас вздрагивать, но почти не причиняли вреда. Воздух был полон шумов. Справа и слева бойко, нахально трещали ружья; прямо впереди они вздыхали и ревели. Для опытного уха это значило, что смертельная линия была дугой, а река - хордой. Были слышны низкие взрывы, от которых содрогалась земля, шёпот шальных пуль и свист конических снарядов, шум ядер. Были слышны слабые, обрывочные возгласы, которые возвещали о кратковременном или частичном успехе. Иногда на фоне сияния позади деревьев можно было увидеть передвигавшиеся фигуры, необыкновенно чёткие, но, очевидно, размером не больше пальца. Они казались мне нелепыми, как фигуры демонов в старых аллегорических эстампах ада. Чтобы уничтожить их и всё, что у них было, неприятелю нужен был ещё один час дневного света; в этом случае пароходы сослужили бы ему прекрасную службу, принеся больше рыбы в его сети. Те из нас, кому повезло появиться позже, могли потом в бессильной ярости грызть свои зубы. Хотя нет, для верной победы неприятелю не нужно было, чтобы солнце в небе остановилось[6]; одно из множества ядер, падавших в реку, закончило бы всё дело, если бы случайно угодило в машинное отделение парохода. Возможно, вы сумеете представить, с какой тревогой мы смотрели за их падением.
Но, кроме ночи, у нас было ещё два союзника. Там, где неприятель устремил к реке свой правый фланг, было устье широкого заболоченного ручья, и здесь заняли свои позиции две канонерки. Это были просто игрушки, обшитые то ли железнодорожным металлом, то ли котельным железом. Они шатались под парой тяжёлых орудий на каждой. Ручей впадал в высокий берег реки. Берег был парапетом, за которым жались канонерки, стреляя через ручей, как через амбразуру. Неприятель был в невыгодном положении: он не мог добраться до канонерок, и он мог продвигаться, только подставляя свой фланг под их увесистые снаряды, один из которых сломал бы полмили его костей. Должно быть, это очень раздражало - эти двадцать артиллеристов, отбивающих нападение армии только потому, что ленивый ручей имел удовольствие впадать в реку в одном месте, а не в другом. Такова роль случая в военной игре.
Если судить об этом как о зрелище, оно было превосходно. Мы различали чёрные корпуса этих кораблей, очень похожих на черепах. Но когда они разряжали свои орудия, мы видели пожарище. Река содрогалась в своих берегах и спешила прочь, окровавленная, израненная, перепуганная! Предметы в миле от нас прыгали в наши глаза, как змея бросается в лицо своей жертвы. Звук выстрела жалил нас прямо в мозг, но мы громко благословляли его. Затем мы слышали, как огромный снаряд разрывает воздух и затихает вдали; затем - удивительно нескоро - свою историю рассказывали далёкий взрыв и внезапное молчание стрелкового оружия.
IV
Я вспоминаю, что на пароходе, который вёз нас в тот вечер, не было ни слонов, ни, кажется, гиппопотамов. Они были там неуместны. Тем не менее, среди нас была женщина. Был ли на борту ребёнок, я не знаю. Эта женщина, она была превосходным созданием; это была чья-то жена. Её целью, как она сама понимала, было вдохновлять своей смелостью упавший дух, и когда она выбрала мой дух, я не был польщён этим правом, но, скорее, удивился её проницательности. Как она узнала? Она стояла на верхней палубе, красное пламя битвы омывало её прекрасное лицо, огоньки тысяч ружей отражались в её глазах. Достав небольшой, отделанный слоновой костью пистолет, она, прерываемая громом крупных орудий, сказала мне, что если случится худшее, она выполнит свой долг, подобно мужчине! Я с гордостью вспоминаю, что я снял шляпу перед этой дурочкой.
V
На защищённой полосе пляжа между берегом и водой скопилась беспорядочная толпа - несколько тысяч человек. В основном, они были невооружены, многие были ранены, некоторые мертвы. Здесь было всё племя штатских, что сопровождало армию, все трусы, несколько офицеров. Никто из них не знал, где находится его полк; никто не знал, существует ли его полк. Многих уже не существовало. Эти люди были разгромлены, побеждены, запуганы. Они забыли о долге и наплевали на стыд. К тылу разбитых батальонов ещё не прибивало такого слабоумного сборища. Они оставались бы на своём месте под угрозой расстрела военной полицией, но ничто не могло заставить их забраться вверх по берегу. Самые храбрые солдаты в армии - это трусы. Они избегают смерти от руки неприятеля, но они, не дрогнув, принимают смерть от руки своих офицеров.