VII
Из-за темноты, бури и отсутствия дороги невозможно было передвинуть артиллерию с открытого места у Питсбург-Лендинга. Нехватка была, скорее, моральной, чем материальной. Уверенность пехотинцев в этом громоздком оружии не вполне оправдывается его действительными успехами в прореживании неприятельских рядов. Есть нечто порождающее уверенность в том, как орудие бросается вперёд и отталкивает пятьдесят или сто солдат в сторону, как бы говоря: "Дайте-ка мне!" Затем оно выпрямляет плечи, спокойно смещает сустав у себя в спине, перебирает своими двадцатью четырьмя ногами и устраивается на месте с тихим дребезжанием, которое говорит: "Я останусь здесь". Какое превосходное презрение в его угрюмо вызывающей осанке, в его вздёрнутом вверх носе; кажется, оно не столько угрожает неприятелю, сколько издевается над ним.
Наши батареи, вероятно, тащились где-то позади; мы могли надеяться только на то, что неприятель отложит атаку до тех пор, пока они не появятся. "Пусть лучше откладывает оборону", - нравоучительно сказал молодой офицер, с которым я поделился этим естественным желанием. Он как в воду глядел; едва он произнёс эти слова, когда несколько штабных офицеров, как разметённые ураганом, галопом понеслись от бригадного командира в разные стороны и передали приказы полковым командирам. После кратковременного смешения языков от плотного фронта отделилась тонкая цепь застрельщиков и двинулась вперёд, а за ней следовали резервы, состоявшие из полроты каждый - мне повезло командовать одним из взводов. Когда рассеянный ряд застрельщиков очистил перед собой четыреста-пятьсот ярдов, один из моих товарищей сказал мне: "Смотри, она движется!" Она действительно двигалась, и двигалась красиво, её фронт был прямой, как струна, колонны её резервных полков следовали в полном порядке; никакого рёва труб, чтобы известить неприятеля; никаких дудок и барабанов, чтобы его развлечь; никакого выставления напоказ аляповатых флагов; никакой бессмыслицы. Это было серьёзное дело.
Через несколько мгновений мы вышли из того своеобразного оазиса, который чудесно спасся от опустошения битвы, и сейчас свидетельства вчерашней схватки были представлены в изобилии. Земля здесь была довольно ровная, лес менее густой, в основном без кустов, иногда он открывался небольшими естественными лугами. Кое-где были лужи - просто диски дождевой воды с оттенком крови. Расщеплённые ядрами, стволы деревьев простирали пучки обломков, как руки, переплетая пальцы над раной. Крупные ветки были срублены, их зелёные головы свисали до земли или критично покачивались, как в гамаке, в сетях из ползучих растений. Многие были обрезаны начисто, и кучи листвы серьёзно затрудняли продвижение войск. Кора этих деревьев от корней до высоты в десять-двадцать футов была так густо прошита пулями и картечью, что вы не могли положить ладонь, не накрыв несколько проколов. Никто не спасся. Человеческое тело может пережить бурю, и это объясняется тем, что оно остаётся на виду лишь на несколько мгновений за один раз, но эти величественные старые деревья занимали свои места от восхода до захода солнца. Угловатые, двояковыпуклые куски железа, прилипшие к краям грязных ям, показывали, где снаряды пропахали свои борозды. Рюкзаки, фляги, вещевые мешки, раздутые от намокших и набухших галет, разорванные и исторгнувшие содержимое, одеяла, втоптанные дождём в землю, ружья с погнутыми стволами или расколотыми прикладами, ремни, шляпы и вездесущие консервы с сардинами - весь этот жалкий мусор битвы всё ещё захламлял рыхлую землю везде, насколько хватало глаз. Повсюду были мёртвые лошади; несколько искалеченных орудийных передков, так сказать, откинулись на один локоть; зарядные ящики безутешно стояли позади четырёх-пяти растянувшихся мулов. Люди? Здесь было много людей; все, очевидно, мёртвые, за исключением одного, который лежал там, где я остановил свой взвод, чтобы подождать запоздавшую цепь - израненный федеральный сержант, настоящий гигант своего времени. Он лежал навзничь, втягивая воздух с судорожным, дребезжащим храпом и выдувая его с жирной пеной, которая стекала по его щекам и скапливалась возле шеи и ушей. Пуля проделала желобок в его черепе на самой макушке; из него комками и волокнами вываливался мозг. Я раньше не знал, что можно - даже в этом неудовлетворительном состоянии - жить с таким маленьким мозгом. Один из моих солдат, которого я считал женоподобным малым, спросил, должен ли он добить сержанта штыком. Невыразимо шокированный хладнокровием этого предложения, я сказал, что не стоит; это было необычно, и вокруг было слишком много глаз.
VIII
Было понятно, что неприятель отступил к Коринфу. Появление наших свежих войск и их успешная переправа через реку ввергла его в уныние. Три-четыре серых конных часовых, двигавшихся среди деревьев на гребне холма перед нами и галопом ускакавших при треске ружей наших застрельщиков, подкрепили нашу веру; армия, стоящая перед неприятелем лицом к лицу, не использует кавалерию для наблюдения. Правда, это мог быть какой-нибудь генерал со своим штабом. Забравшись на этот холм, мы обнаружили ровное поле в четверть мили шириной, а за ним - покатую возвышенность с молодыми дубками, за которыми ничего не было видно. Мы поспешили на открытое место, но дивизия остановилась у края. У нас был приказ подстраиваться под её движение, и мы тоже остановились, но это было не нужно; мы получили извещение продолжать путь. Я уже раньше выполнял такую службу и теперь из осторожности развернул взвод и перебежками, с оружием наперевес двинулся на усиление цепи застрельщиков, которую я нагнал в тридцати-сорока ярдах от леса. Затем - я не могу это описать - лес, казалось, вспыхнул и исчез с грохотом, похожим на грохот большой волны на пляже. Грохот угас с резким шипением и тошнотворным "чмоканием" свинца о плоть. Дюжина моих храбрых товарищей упали, как кегли. Кое-кто пытался подняться только для того, чтобы снова упасть, и так несколько раз. Те, кто остались на ногах, стреляли в дымящийся кустарник и упорно отступали. Мы ожидали встретить, самое большее, цепь застрельщиков, похожую на нашу; я со своим небольшим резервом бросился вперёд, чтобы одолеть неприятеля неожиданным ударом. Но мы встретили боевой порядок, который невозмутимо воздерживался от ведения огня до тех пор, пока не смог пересчитать наши зубы. Не оставалось ничего другого, кроме как возвращаться через открытую местность, каждый ярд которой выбрасывал струйку грязи, вызванную падением пули. Мы вернулись - большинство из нас, - и я никогда не забуду нелепое происшествие с молодым офицером, участником этого дела. Он подошёл к своему полковнику, который был спокойным и, очевидно, беспристрастным зрителем, и торжественно доложил: "Крупное войско неприятеля находится прямо за этим полем, сэр".
IX
В соответствии с замыслом этого повествования, как он определён в заголовке, описываемые происшествия сосредотачиваются вокруг одного центра - моей личности; и поскольку этот центр в течение нескольких ужасных часов сохранял разнообразные и постоянные связи с уже упомянутым открытым полем, важно, чтобы читатель держал в уме топографические и тактические особенности этого места. Ближайшая сторона этого поля была занята фронтом моей бригады - длиной в два полка с промежутками, необходимыми для полевой артиллерии. Во время сражения неприятель держался слегка залесённой возвышенности за полем. Спорная земля справа и слева от поля была неровной и густо залесённой на целые мили, местами совсем недоступна для артиллерии и только в нескольких пунктах давала возможность успешно её применять. Как следствие обе стороны поля скоро были густо усеяны орудиями противников, которые вели огонь с удивительным рвением и пугающими последствиями. Разумеется, нечего было и думать о пехотной атаке, когда прикрытые фланги представляли собой столь очевидную приманку; и, мне кажется, что изрешечённые тела моих несчастных застрельщиков были единственными, которые остались в тот день на этой "нейтральной земле". Но в нашем тылу ряд мертвецов постоянно увеличивался, и, несомненно, такой же ряд ободрял и неприятельский дух.
Условия местности не предоставляли нам никакой защиты. Лёжа ничком между орудиями, мы были скрыты беспорядочными рядами ежевики, которая была устаревшим заграждением; неприятельская картечь была точнее, чем его глаз, и для нас было жалким утешением знать, что его артиллеристы не могут увидеть, что они делают, пока они этого не сделают. Выстрелы наших собственных орудий почти оглушали нас, но в коротких промежутках мы слышали рёв и бормотание битвы в тёмных глубинах леса справа и слева, где другие наши дивизии снова и снова рвались в дымящиеся заросли. Мы бы всё отдали, чтобы присоединиться к выполнению этого храброго, безнадёжного задания! Но постыдно валяться под дождём шрапнели, которая несётся с недосягаемого неба и кротко уходит из жизни равномерным потоком картечи... сжимать зубы и беспомощно съёживаться перед снарядом, шумно летящим сквозь податливый воздух... это было ужасно! "Всем лежать!" - кричит капитан и затем привстаёт, чтобы посмотреть, как выполняется его приказ. "Капитан, пригнитесь, сэр!" - вопит подполковник, расхаживая у всех на виду.
О, эти проклятые орудия! Не орудия неприятеля - наши. Если бы их не было, мы могли бы умереть, как мужчины. Они, должно быть, поддерживали этих слабаков, этих хвастливых забияк! Невозможно было поверить, что эти орудия причиняли неприятелю такой же вред, какой его орудия причиняли нам; казалось, что они поднимают свой "столп облачный"[7] только для того, чтобы направлять стремительное шествие конфедератских снарядов. Они больше не порождали уверенность, они вызывали страх, и я с мрачным удовлетворением смотрел, как несколько лафетов разбиваются в щепки воющим снарядом и выходят из строя.