Как точно, я бы сказал, как подначально следовал Каприви "указке", сказалось в том, что он не обратился ко мне ни с одним вопросом, ни за одной справкой о положении государственных дел, которые он предполагал принять от меня, ни о целях и намерениях настоящего правительства, ни о средствах их осуществления. Ему было, очевидно, категорически запрещено обращаться с какими-либо вопросами ко мне, дабы не ослаблять впечатления, что император правит самостоятельно и не нуждается ни в каком канцлере. Мне не случалось наблюдать, чтобы при сдаче аренды не заключалось какого-нибудь соглашения между выезжающим и въезжающим арендаторами; при сдаче управления Германской империи, несмотря на сложность его дел, ничего даже подобного такому соглашению не имело места. Фраза манифеста о том, что император будет пользоваться моими советами, никогда не претворялась в дело, и подписи моего преемника я ни при своей отставке, ни после не видал ни в личной, ни в служебной переписке, за исключением постановления о выдаче мне пенсии, которое наносило мне некоторый материальный ущерб.
Мой политический опыт накапливался в течение 40 лет, а мой преемник, вступая в новую должность, был знаком с политическим положением государства так же хорошо, как во время командования 10-м корпусом.
Основания, которые побудили Его Величество отпустить меня, которые заставили его потребовать от меня, несмотря на мои годы, немедленного очищения квартиры, никогда не были мне сообщены ни официально, ни лично императором, -- даже после новой встречи с Его Величеством, 4 года спустя я мог только догадываться о причинах отставки, но никогда не знал их достоверно. Возможно, что до государя доходило много лживых наветов, но он никогда не передавал их мне и никогда не требовал разъяснений. Мне казалось, что император не хотел, чтобы я находился в Берлине до Нового года и после него, так как он знал, что свои убеждения относительно социал-демократии я выскажу в рейхстаге не в духе его новых взглядов, с которыми познакомился на заседании Совета 24 января. По сведениям, полученным мной и непосредственно, и от сына, император не пожелал определить срок моего возвращения. Этот срок определился приглашением на заседание Совета 24 января, причем я должен был явиться к императору для доклада за 1/2 часа до открытия последнего. Я полагал, что при этом узнаю, о чем станут совещаться в Совете. Однако я ошибся: я следовал за императором через коридор Монахинь в Совет в таком же неведении, как и мои коллеги, исключая Беттихера.
После моей отставки усердно избегали каких бы то ни было сношений со мной, желая, по-видимому, устранить всякий повод для предположений, что недостает моего опыта, моего знания дела и людей. Меня подвергали строгому бойкоту и держали в карантине как рассадник бацилл, распространявших политическую заразу во время моего канцлерства.
Наряду с чисто военными принципами на Каприви влияли и моменты психологического характера: тяжелая юность гвардейского офицера с небольшим состоянием, лишениями и горестями, надежда, что завершение жизни на высшем посту явится вознаграждением за прошлое. Та горечь, которую он испытывал лет 20 и больше тому назад против людей моего положения, пережила эти годы, и я мог заключить об этом из его отношений к себе: с того момента, как император впервые раскрыл ему мою роль, он ни в Берлине, ни в Вене не расценивал меня с чисто деловой стороны, между тем как мое отношение к нему оставалось без предубеждений, несмотря на его враждебность ко мне. Последнюю мне не удалось победить и впоследствии, когда мы стали коллегами по рейхстагу, когда он управлял морским ведомством, несмотря на всю любезность, которую я проявлял по отношению к нему. К людям с достатком в нем всегда можно было заметить предубеждение, развившееся под влиянием тяжелой юности, когда его, бедного офицера, терзали муки Тантала.
Я давно испытывал чувство, что для значительной части моих коллег и подчиненных я бремя, груз, под давлением которого их собственный рост невозможен: но думаю, что это чувство не чуждо было и всякому другому министру-президенту или имперскому канцлеру, который в течение стольких лет бессменно исполнял бы свой долг и стремился, насколько в силах человеческих, к единству и равновесию в деятельности различных ведомств, конкурирующих между собой, к удовлетворению законных желаний управляемых и к примирению классовых интересов отдельных групп.
Указанная задача может быть выполнена без нарушения конституции так же хорошо монархом, в его звании германского императора или короля прусского, как и имперским канцлером и министром-президентом; но для этого монарх должен обладать необходимой подготовкой и основательностью и с министрами дискуссировать деловито, а не "монархически". Во всяком случае даже при поползновениях действовать в таком духе он связан присягой, принесенной конституции, не выносить решения, не выслушав и не обсудив предварительно советов тех министров, на которых возложена законом политическая ответственность. Если же дело обстоит иначе, и всякий приказ прусского короля будет встречать молчаливое и беспрекословное повиновение министров, которое переносится затем и на Союзный совет, то в таком случае король прусский займет в своем Совете министров такое же место, какое французские короли занимали в lit de Justice (hoc volo, sic jubeo); если к тому же он подберет министров, которые согласятся на роль кабинетских секретарей, тогда государство будет открыто поставлено под удары парламентской критики и прессы, к которым наши современные учреждения не подготовлены. Министры будут вправе тогда грозить парламенту, что король, то есть третья часть законодательной власти Пруссии, стоит за ними. Но и тогда они не должны, как это делалось после моего ухода, слагать с себя ответственность за свои убеждения ссылкой, что так приказал король. На авторитет монарха министр может сослаться в интересах дела, которое он защищает, но он ни в коем случае не может пользоваться им для прикрытия своей безответственности. Такое злоупотребление именем монарха снимает ответственность с министра и переносит ее на отсутствующего в парламенте короля. Министр был бы вправе заявить в палате депутатов, что тот или иной закон не пройдет в палате господ, и потому его следует, в интересах соглашения, изменить. С таким же правом, признаваемым конституцией, он может сказать, что тот или иной законопроект не встретит одобрения у законодательной власти в лице ее равноправного члена, короля прусского (ст. 62 Конституции).
X. ИМПЕРАТОР ВИЛЬГЕЛЬМ II
Император унаследовал от своих предков некоторое разнообразие в чертах характера. От нашего первого короля он перенял любовь к пышности, пристрастие к великолепию придворного церемониала и к торжественному облачению в праздничные дни и особую чувствительность к тонкой лести. Самовластие эпохи Фридриха I в практическом проявлении претерпело в ходе времен существенные изменения; но если бы и теперь существовала законная возможность, то завершением моей политической карьеры была бы, мне думается, участь графа Эбергарда Данкельмана, Ввиду краткости жизни, на какую по годам своим могу рассчитывать, я не избег бы драматического эпилога своей политической карьеры, встретивши эту иронию судьбы с ясным упованием на Бога. Чувство комического я не терял даже в самые серьезные моменты моей жизни.
Наследственное сродство с Фридрихом Вильгельмом I проявляется у императора в пристрастии к "длинным парням". Если поставить под мерку флигель-адъютантов императора, то все эти офицеры окажутся необычайного роста -- 6 футов и выше. Случилось однажды, что в Мраморный дворец явился неизвестный рослый офицер, потребовал доступа к Его Величеству, а на расспросы отвечал, что он назначен флигель-адъютантом. Ответу не поверили, запросили Его Величество, и он подтвердил. Новый флигель-адъютант превосходил ростом всех товарищей, которых только что не без труда убедил в законности своей претензии.