Каким образом Каприви ознакомился со всем этим, я не знаю. Если путем чтения актов, то из них он не мог вычитать, что я посоветовал заключение Занзибарского договора. Мысль, что Англия важнее для нас, чем Африка, которую я при случае высказал по отношению к скороспелым и раздутым колониальным проектам, при известных условиях настолько же верна, как и положение, что Германия для Англии важнее Восточной Африки; но в то время, когда заключался Гельголандский договор, дело обстояло иначе. Англичанам вовсе не приходило в голову требовать или ждать от нас отказа от Занзибара; наоборот, в Англии свыкались с мыслью, что немецкая торговля и немецкое влияние растут и что в конце концов они достигнут господства. Сами англичане, проживающие в Занзибаре, когда получили первые известия о договоре, были убеждены, что их вводят в заблуждение, потому что было непонятно, ради чего мы пошли на такую уступку. Нам не приходилось выбирать между утверждением наших африканских владений и разрывом с Англией; у нас не было и необходимости соблюдать мир с Англией: только желание обладать Гельголандом и оказать любезность Англии объясняют договор. Итак, обладание этим утесом должно льстить нашему национальному самолюбию, но оно не увеличивает нашей безопасности от французского флота и принуждает нас превратить Гельголанд в Гибралтар.
До сих пор, в случае французской блокады наших берегов, остров был защищен английским флагом, и потому не мог быть превращен французами в угольную станцию или провиантский магазин, но это произойдет, если в будущую французскую войну Гельголанд не будет защищаться английским флотом или сильными укреплениями. На эти соображения прессы Каприви ответил 30 ноября 1891 г. в рейхстаге следующее:
"У Англии есть нужды в различных частях света, она имеет владения на всем земном шаре, и, пожалуй, не так уже трудно было бы найти предмет для обмена, который был бы Англии угоден и на который она согласилась бы обменять свой Гельголанд. Но я хотел бы видеть тот взрыв негодования, законного негодования, которое разразилось бы, если бы через год или перед самым началом войны спустился на Гельголанде английский флаг и перед нашими глазами взвился бы другой флаг, более отдаленного государства!"
Верил ли он сам в это?
Достойно замечания, что в его речи от 5 февраля 1891 г. заключается противоречие, которое подвергает сомнению убежденность оратора в правоте его аргументов. Если бы он считал договор сам по себе и объективно полезным, он не поддался бы искушению перенести ответственность за него на своего предшественника, ему понадобилось бы тогда делить со мной заслугу заключения выгодной сделки, и не стал бы он извлекать из актов мои заявления, которые по времени, связи и цели не имели того смысла, который он им присваивал. В своей речи 30 ноября 1891 г. он уже не ощущает потребности возложить честь ответственности на меня, он поясняет: одного этого года было достаточно, чтобы показать, как правильно мы действовали.
XII. ТОРГОВЫЙ ДОГОВОР С АВСТРИЕЙ
Попытка Австрии использовать для извлечения экономических выгод тесные политические отношения, в которых она находилась с нами в силу немецких традиций и роста Германии, проявилась сперва, во времена князя Шварценберга, в виде настойчивых предложений заключить таможенный союз, и с тех пор натиски в этом роде не прекращались. Однако попытка таможенного объединения сразу же натолкнулась на затруднение: нельзя было найти точное мерило для распределения таможенных доходов между народностями, участвующими в уплате пошлины. Признав невозможность таможенного объединения, Австрия тем не менее не отказалась от своего намерения нажиться за счет Германии, и с этой целью прибегла на этот раз к торговым договорам. Слабость монархической власти, ее погоня за голосами в парламенте увеличивают требовательность известных групп избирателей. В последнее десятилетие некоторое преобладание в государстве приобрела венгерская часть монархии, и галицийские голоса стали ценнее, чем раньше, не только для образования парламентского большинства и воздействия на заграницу. Аграрные вожделения этих восточных частей Австрии приобрели влияние на политику правительства: и если последнее сможет эти вожделения удовлетворить за счет Германии и ее неопытности, оно, конечно, воспользуется каждым неудачным шагом ее политики, чтобы самой выйти из внутренних затруднений и склонить на свою сторону венгерских и галицийских аграриев. Издержки этой политики, которые вряд ли оспорит добродушие немцев, будут нести на себе скорее промышленные, чем аграрные элементы Цислейтании, за вычетом Галиции. Этот элемент менее опасен для австрийской политики и менее строптив, чем недовольные ею венгры и поляки. Немец покорнее и менее изворотлив в вопросах внутренней политики, чем другие национальности, населяющие Австрию: его борьба за конституцию, которая велась с упорным доктринерством, чуть не закончилась разрывом с династией, которая являлась самым естественным и самым сильным союзником немецкого населения.
Таким образом, становится ясным, почему хозяйственная политика придунайской империи обращает мало внимания на немецкие промышленные классы и больше -- на аграрные интересы других национальностей; точно так же и в Богемии -- чешский элемент представлен сильнее в аграрных группировках, а немецкий -- в промышленных. Неудивительно, конечно, если венгры, поляки и чехи довольны, что об их интересах пекутся в первую очередь и что издержки несут не они, а немцы Цислейтании и главным образом Германии, но спрашивается, почему германское правительство угодливо предлагает Вене в дар аграрные интересы немцев? Основания, приводимые печатью, будто политическое единение требует слияния экономических интересов -- бессодержательная фраза, не имеющая никакого практического смысла. В прошлом мы были в самой тесной дружбе с Россией, затем с Англией, и этой дружбе не мешали тяжелые условия таможенной политики; мы заключили союзный договор без таможенного объединения, и это не мешало верно соблюдать его в продолжение долгих лет. Нашему союзному договору с Австрией не грозит опасность расторжения его по ее инициативе, даже если бы мы отказались, как 40 лет тому назад, от хозяйственной дани в ее пользу. Австрия больше нуждается в союзе с Германией, чем последняя в союзе с Австрией. Если бы Австрия взамен Германии вступила в союз с Россией, она должна была бы отказаться от тех своих поползновений в восточном направлении, которые поддерживают вражду венгерцев к России. Поворот Австрии в сторону Франции и западных держав Крымской лиги -- обнажил бы ее для нападений со стороны Германии и России, которая стала бы возбуждать и разлагать ее славянофильские элементы, находящиеся в численно большей части населения. Таким образом, союз с Германией, возникший на основе общности происхождения, является наиболее естественным и наиболее обеспечивающим от опасности единением: можно было бы сказать, что это союз, необходимый Австрии при всяком ее положении.
Я очень пожалел бы, конечно, если бы Германская империя отказалась от союза с Австрией, с таким трудом завоеванного мной, и была предоставлена самой себе; но если наша политическая любовь оставалась бы без ответа со стороны Австрии только потому, что мы отказываемся приносить жертвы в ее пользу, то я предпочел бы иметь развязанными руки: я убежден, что союз, заключенный с такой целью, не был бы длителен и в решительный момент он не устоял бы.
Самые лучшие союзы перестают оказывать свое действие, если взгляды и идеи, под влиянием которых они заключались, изменились к моменту casus foederis, и если уже в настоящее время среди австро-венгерских аграриев господствует взгляд, что союз с нами не имеет ценности, раз он не дает финансовых выгод, то я опасаюсь, как бы в нужный момент он не оказался таким же реальным, как с 1792 по 1795 гг.