(Дж. Ст. Милль 1. "Размышления о представительном правлении". Спб., 18 63 г.)
Один из самых серьезных предрассудков нашего времени -- пристрастие к политическим формам, в которых стараются видеть непременное условие благосостояния той или другой страны. Многим кажется, что в форме заключается вся сущность дела, что от развития известной политической формы зависит весь склад социального порядка вещей и вся обстановка народной жизни. Еще недавно существовало убеждение между лучшими умами Европы, что политические формы можно пересаживать от одной нации к другой и разводить их точно так же, как разводятся на новой почве лук и капуста. Но лук и капуста, посеянные на неудобной земле, не прививаются и вымирают, не оставляя по себе следов особенного вреда; напротив, насильственно прививаемая политическая форма сопровождается страшным потрясением общественной жизни и отражается на судьбе нескольких миллионов людей. Ложная и произвольная теория огородника прилагается к чернозему и потому оканчивается ничем, а доктрина политика, сочиняющего свою государственную теорию на человеческой коже, прямо действует на живые существа и дает нм вполне чувствовать свою нелепость. Наполеон III2 показал на Франции, что после полувековой борьбы за разные политические формы, после бесчисленных жертв, принесенных народом для удовлетворения эгоизма и прихоти партий, можно привести страну к тому же пулю, на котором стояч ее политический барометр в блаженную эпоху Бурбонов. И для такого поворота назад не требовалось ни особенного ума, ни глубоких соображений: достаточно было иметь ловкость игрока и смелость, на случай неудачи. Шансы выигрыша здесь завпсят от степени глупости тех, кого обыгрывают: кто поглупей, гот проигрывает все -- до последней пюки; а кто посмышленее, тот, поймав не совсем чистого игрока вовремя, не решается в другой раз подставить ему кармана. Кажется, нет надобности доказывать, как дорого обошлась человечеству эта игра в политические формы и как долго она мешала правильному взгляду на развитие существенных сторон каждого из современных обществ. Прошло несколько веков, в течении которых люди натерпелись много горя и никак не могли догадаться, что они принимали средство за цель н вместо действительной жизни гонялись за каким-то призраком.
"Вспомним прежде всего,-- говорит Милль,-- что политические учреждения (как ни забывается по временам эта истина) -- деле людей и одолжены своим происхождением и существованием человеческому выбору. Люди, проснувшись в одно прекрасное утро, не нашли их внезапно выросшимп. Они не походят и на деревья, которые, раз посаженные, всегда ростут, между тем как люди спят. Их создает такими, какими они есть во всякую пору их существования, свободная воля человека. Поэтому, как все, что делают люди, и они могут быть хорошо пли дурно созданы; рассудок и искусство могли быть употреблены на создание их или вовсе не употреблены. Наконец, если народ не успел или, вследствие внешнего давления, не имел возможности создать себе конституцию постепенным процессом устранения всякого зла, по мере того, как оно проявлялось, или по мере того, как угнетенные избирали сипы противодействовать ему, такое замедление политического прогресса было для него большим несчастней". (Разм. о представ, правлении, с. 4--5).
К сожалению, это несчастие повторяется нередко, и опыты прожитых веков как нельзя лучше доказывают, что немногие из народов не проспали своего первоначального политического устройства. Когда же они просыпались, то видели, что политический механизм их жизни был уже готов, что над ним работали другие, а вовсе не те, для кого он был приготовлен. Нет сомнения, что религия и дух партии, руководимой более или менее узкими расчетами замкнутой касты, оказывали главнейшее влияние на развитие первобытной гражданственности. Жрец и воин везде являются передовыми вождями зарождающихся обществ: вся власть сосредоточивается в их руках, вся нравственная сила распределяется между тайной алтаря и страхом меча, так что с одной стороны могущество авторитета, а с другой -- пассивное повиновение составляют главный рычаг несложного политического механизма. Но с течением времени он усложняется, увеличивает свой объем и значение, изощряет свою техническую деятельность и, наконец, начинает управлять всем ходом народной жизни. Удовлетворяя чисто формальной стороне общественного организма и часто противодействуя его живым проявлениям, этот механизм поглощает все внимание, все заботы правительства и, по закону неизбежной инерции, легко может обратиться в рутину. И так как рутина в высшей степени благоприятствует сохранению сословных интересов, то политическая система, основанная на рутине, становится вразрез с общими стремлениями нации. Такова участь всех государств, опирающихся преимущественно на бюрократические подпоры: неподвижность и педантизм -- существенные черты всякой бюрократии. Вытесняя собой оригинальность идей и замечательные личности, заменяя дело формой, принципы -- мертвой буквой, бюрократия по самой природе своей неспособна к преобразованиям, которых требует каждый день и каждый час живая и действительная сила народа. Австрия, особенно зараженная этим недугом, не раз доходила до такого состояния, когда ее целость висела на волоске и когда, по-видимому, не оставалось в ней ни одной капли здоровых соков. В том же виде представляется нам несчастная история восточных государств. Все они разрушились или окаменели в своем неподвижном состоянии от неравномерного распределения жизненных элементов в социальном организме. История человечества, от первой минуты своего развития и до последней, с удивительной точностью проводит это начало и постоянную борьбу его с внешними препятствиями; у самых хилых и жалких народов жизнь дорывалась к уравнению враждебных сил, искала разрешения экономической правды, но, не отыскав ее или не одолев случайных преград, останавливалась в своем течении. Величайшей ошибкой этих народов было то, что они просыпались слишком поздно или совсем не просыпались. Упустив из виду свои ближайшие интересы, они ловили во сне отдаленные мечты и попадали прямо в яму метафизики. Вместо того, чтобы начать с устройства своих общественных отношений, они начинали с политических форм, которые сами по себе ничего не значат; вместо того, чтоб поставить свою жизнь в правильные экономические условия и положить их в основу дальнейшего прогресса, они целые сотни лет и тысячи поколений потратили над обработкой политического механизма, т. е. приняли мертвую силу за живую. Впоследствии эта механическая сила сделалась господствующей и поглотила в себе всю деятельность народа. В этом случае древний Рим представляет нам поучительный призер: по мере того, как замирала в нем действительная народная жизнь, политическая и юридическая формалистика принимала чудовищные размеры и, наконец, задушила принципы и общественную нравственность в самом сердце громадной империи. В то время, когда в оконечностях ее еще текла теплая кровь, напоминавшая о признаках жизни, в самом центре цесарского Рима ничего не осталось, кроме зловония трупа и безобразия смерти. А между тем посмотрите, до каких артистических тонкостей была доведена там юриспруденция и внутренняя администрация. Дайте душу этому механизму, и он устоял бы против натиска дикарей, в десять раз более сильных и воинственных. Но души не было, и рабы своими собственными цепями разгромили колоссальную державу. Это явление повторилось в истории всех тех народов, которые пренебрегли своим социальным устройством в пользу политической организации. "В политике,-- говорит Милль,-- как в механике, надо искать вне машины силу, которая сообщает машине движение; а если ее нет, или она недостаточна, чтобы превзойти могущие оказаться препятствия, то дело не пойдет на лад". Но эта истина до сих пор ускользает от понимания администраторов и народов, может быть, потому, что вообще понимать сущность дела труднее, чем его поверхность.
В чем же заключается сущность хорошего политического устройства? Чтобы отвечать на этот вопрос вполне удовлетворительно, нам следовало бы ясно разграничить те элементы, которые составляют политическую жизнь народа, от тех элементов, из которых образуется общественная его деятельность. Эти две сферы совершенно различны по своим направлениям и результатам. Но современная наука не дает никакой возможности провести такое разграничение, потому что множество общественных условий и вопросов доселе стоят вне всякого научного исследования. В этом отношении так мало собрано положительных фактов, так мало добыто хороших выводов, что воображению остается полный простор в области таких задач, которые должны быть предметом самого строгого наблюдения и опыта. Поэтому политика и общественная жизнь постоянно смешиваются в наших понятиях и на практике оспаривают друг у друга свои права и границы. Но если на предложенный нами вопрос нельзя отвечать во всей его подробности, то общая постановка его совершенно удовлетворяет нашей цели. Не надо забывать одной простой истины, что всякое правление есть только средство в руках народа для достижения его благосостояния и, следовательно, оно должно существовать для общества, а не общество для него. Обратный этому порядок есть аномалия, не имеющая ничего общего ни с здравым смыслом, ни с наукой. Поэтому общественная жизнь должна служить основанием политическому устройству, и развитие ее должно идти впереди всех политических учреждений. Это -- настоящая социальная сила, дающая направление и смысл правительственному механизму. Нет сомнения, что они оказывают постоянное влияние друг на друга и при самом редком гармоническом слиянии могут противоречить одно другому, но все-таки механическая сторона никогда не может остановить внутреннего движения народной жизни, лишь только бы эта жизнь действовала правильно и энергически. Как бы ни был хорош политический механизм, но если отнять от него общественную жизнь, то он обращается в негодную вещь; напротив, при сильном развитии общественного устройства самая плохая административная машина работает хорошо. Во Франции пятьсот тысяч чиновников ворочают правительственной машиной, и ничего путного не выходит ни для народа, ни для самой империи, а в Англии только двадцать тысяч человек орудуют законодательным и административным делом, и результаты относительно добываются самые счастливые. Из этого следует, что лучшая норма правления та, в которой общественная жизнь более правильно сложилась и развилась: не допуская перевеса над собой чисто механической рутины, она дает движение и быстроту всей народной деятельности. Это тот главный орган, через который проходят все жизненные соки и, очищаясь в нем, разливаются свежими и здоровыми по остальным частям организма.
Таким образом, нам необходимо показать, из каких главных начал должна состоять общественная жизнь, управляющая политическим механизмом. Кто мыслит в наше время, тот понимает, что экономическая сторона в народной деятельности занимает первое место. Она решает задачу народного благосостояния и руководит всеми другими интересами нашей жизни. Свобода труда и материальное довольство -- это два основные столба, на которых покоится все социальное здание. В стране, где еще не пробудилось стремление к этим двум верховным целям, нет общественной жизни и, следовательно, нет никакого движения вперед; эта страна -- еще варварская, не вышедшая из того первобытного покоя, который характеризует деспотические правительства, Напротив, сильное желание и практическое осуществление свободной деятельности общества и его материального благосостояния доказывают жизненность народа и называются общим именем прогресса. Итак, прогресс, как совокупность всех главных потребностей общества и непременного удовлетворения их, составляет первую и последнюю цель общественной жизни. Но слово прогресс подвержено тем же произвольным толкованиям человеческого языка, как и все другие слова. Так, например, для партии иезуитов прогресс заключался в распространении того гибельного влияния, которым отмечены следы этой гнусной партии; для такого правительства, как турецкое, прогресс заключается в упрочении неподвижности и порядка, выгодных для нескольких единиц и крайне вредных для большинства народа. Поэтому под словом прогресс, в истинном его смысле, надо понимать беспрерывное стремление всего общества (т. е. всей массы народа, принимающего деятельное участие в общественной жизни) к усовершенствованию и развитию всех своих сил. Если только общество не лишено этой активной способности, то оно не допустит преобладающего влияния над собой касты, сословия или партии; но не подчинится безусловно и правительственному механизму, а, напротив, будет распоряжаться им совершенно свободно. Бюрократия и замкнутая политическая система останутся тут не при чем; инициатива и ведение общественных дел будут принадлежать не отдельному классу, не исключительным интересам, а всему народу.
"Идеально лучшая форма правления, по мнению Милля, не есть именно та, которая приложима к обществу на всякой степени его цивилизации, но та, которая, будучи приложима, вместе с тем дает наибольшую сумму хороших следствий. Народное правление имеет подобный характер как в настоящем, так и в будущем. Око превосходно удовлетворяет обоим необходимым условиям хорошей конституции. Оно благоприятно и настоящему хорошему управлению, и развитию в высшие и лучшие степени национального характера".
"Его выгоды, по отношению к народному благосостоянию в настоящем, основаны на двух началах, справедливых и применимых более, чем всякое другое положение человеческих дел. Первое то, что права и интересы всех и каждого тогда только будут вполне ограждены, когда само заинтересованное лицо принимает участие в их охранении. Второе то, что общее благосостояние достигает высшей степени и распространяется шире соразмерно сумме и разнообразию отдельных личных сил, работающих для этого благосостояния".
Итак, движение вперед есть непременное условие общественной деятельности и хорошей правительственной власти.
Но движение вперед имеет различные степени; оно может быть медленным или быстрым, вялым или энергическим, беспрерывным или перемежающимся. Все эти степени, конечно, зависят от тех средств, которые употребляет народ для своего развития. В первые моменты своего исторического существования он руководствуется инстинктами, потому что каждому человеку свойственно внутреннее влечение к улучшению своего состояния; потом, когда накопляются опыты и усложняется самая жизнь, одних инстинктов оказывается мало, и общество избирает себе более действительные средства. Выбор их отчасти определяется местными и историческими обстоятельствами, но главнее всего зависит от силы воли и ума народа. Есть племена, стоявшие прежде на высокой степени гражданского развития, но раз утратившие его, уже больше не восставали, потому что не находили в себе достаточно энергии и понимания для радикального изменения своей жизни. Таким народам, обыкновенно, приходится погибать, если только ценой необыкновенных усилий они не завоевывают себе нового порядка вещей. Но это случается редко, потому что борьба с рутиной и предрассудками превышает силы общества, развращенного его собственным падением. К несчастью, процесс общественного устройства и при самых благоприятных обстоятельствах так труден, что народу предстоит упорная и продолжительная борьба со всевозможными препятствиями. Способностью его одолевать неприязненные встречи обусловливается его первоначальный прогресс. Если препятствий мало, а энергии много, то народ быстро идет к своему совершенству; и обратно, если силы его уступают внешнему давлению, а давление значительно, то он тащится, как червяк, или совершенно вырождается. Поэтому первое средство для прогрессивного движения заключается в энергии народного характера и ума. Но ум сам по себе еще ничего не значит; он составляет огромную социальную силу только в приложении его к общественному порядку. Здесь важны не отвлеченные идеи, а практические результаты, добываемые человеческим мозгом. Качество этих результатов прежде всего обнаруживается в умении народа устроить свои экономические отношения. Чем лучше достигается эта цель, тем больше обеспечивает себе общество будущее нравственное развитие и материальное счастье. Для хорошего социального устройства возможны и свобода, и высокое умственное развитие, и политическое могущество; напротив, дурно сложившийся экономический порядок ведет к бедности масс, а бедность и рабство неразлучны в истории. Следовательно, для обеспечения возможно лучшего прогресса прежде всего необходима социальная сила, уравновешивающая экономические отношения общества. В последние семьдесят лет европейская цивилизация кое-что сделала в этом отношении, но полное осуществление этого принципа едва предвидится в отдаленном будущем.